Глава 1

Цель этой книги помочь вам овладеть ключевыми концепциями таинственного и непонятного иногда не только для приобщенного, но и для посвященного, включая и современных преступников-психопатов, так называемого мира воров . Поработав с ней, как с учебником, вы напишете в своей голове собственный код, использующий главы этого романа и  его абсолютную информативность для решения собственных сложных задач распознавания закономерностей традиционного российского пресиупного мира ака русскоязычного. У вас появится фундамент для использования полученной из книги информации в подходе к решению собственных задач, крыша всем нужна. Мы с силовиками, автор предвидит ваши так называемые самовозражения, правильно! В самом слове «силовики» плохого ничего нет, в мире много стран, в которых правят силовики, все нормально, главное, чтобы развивалась коммерция. Вот тут самое главное, обычные силовики, как мы знаем, всех проблем в ней решить не могут! Приземлить да, закрыть, помочь или, наоборот, отжать что-то, решить не всегда, силовики теневого мира могут всё, мафия бессмертна, в том числе торговая.  Одно из убеждений, лежащих в основе этой  книги с самого начала, состоит в том, что лучше овладеть твёрдым пониманием ключевых принципов чего-либо, чем нахватать знаний из длинного списка различных идей или приёмов, например, при духовном подвижничестве. Чем сидеть часами в позе лотос и тупить,  единственно медитируя на отсутствие своих идей, гораздо лучше понимать принципы самого Дао или пути всей своей практики. Если мы с вами хорошо разберётесь в ключевых идеях боевых искусств ли, духовных ли практик, богословских ли принципов,  быстро научимся понимать любой другой новый материал. На языке программистов, которые в эпоху  стремительно захватывающего нашу планету ИИ, искусственного интеллекта, вспомните «Откровение Иоанна Богослова», придет время, все люди станут оцифрованы, число Зверя будет у каждого на руке, тогда миру придёт конец, программистом нейросетей быть модно,   можно сказать, что мы будем изучать основной синтаксис, библиотеки и структуры данных новой для нас матрицы законного блатного мира, большей частью устной, сиречь неписаной, цените этот роман, здесь есть буквы. То, что шепотом передавалось в подземных казематах-ямах арестантами из уст в уста, выложено на поверхность бесплатно, как и положено. Возможно, вы узнаете лишь малую долю всего этого,  у многих воровских авторитетов наподобие Василия Бриллианта были необъятные собственные «библиотеки»,  однако новые труды и темы по этим темам, структуры данных вы сможете научиться  понимать быстро и легко. Почему Ара сразу сказал Шаху, лети с нами в Лос-Анджелес и убей лже-Петю, практически не раздумывая? Не выясняй? А… Должны теперь понимать.

Так что, эта книга категорически не является обучающим материалом по тому, как использовать какую-то определённую воровскую линию для собственных меркантильных, сугубо мирских корыстных целей. Если вы хотите просто научиться «работать на улицах» (а потом сидеть),  не читайте.  Найдите нужную вам свою «библиотеку», пацанов-спортсменов или преступников-психопатов из правоохранительных органов, даже беспредельщиков, гопников и бакланов, или «белых воротничков», хакеров, или, если вы за границей, и правда итальянцев, двигайтесь с ними, работайте с ишними обучающими материалами и «документацией», в каком гараже обустроить схрон с оружием, как надо кошмарить коммерсантов, читайте произведения Адольфыча и Ильи Деревянко. Но имейте в виду,  такого подхода есть преимущество в мгновенном решении задачи, пришёл, наехал, победил,  если вы хотите понять, что конкретно происходит внутри преступных сообществ, если вы хотите овладеть идеями, которые будут актуальны в нём и через много лет, тогда вам недостаточно будет просто изучить какие-то модные понты. Вам нужно будет понять надёжные и долгосрочные идеи, лежащие в основе работы любой ОПГ, воровской или не воровской, или ОПС. Технологии банальных варварских грабежей «как по камушкам», известная песня Аркаши Северного приходят и уходят, а воровские идеи вечны, статью 210 за принадлежность к верхушке их идеологов придумали и привели в жизнь совсем не зря, забыли только одно, арестантский уклад един, мы же до сих пор читаем и экранизируем поэмы Гомера про возвращение Одиссея и осаду Трои. Такой практический подход означает, что вам потребуется некий личный опыт в общении с нашей субкультурой, но вам не обязательно самим быть профессиональным преступником-дилетантом. Автор написал вам код на блатном  «питоне», который должен быть понятным, даже если вы еще не писали на нем программ, в процессе изучения сами создадите свою «библиотеку», которую сможете использовать для экспериментов и дальнейшего обучения не в совершении разных преступлений, а в познании или его попытке того, через что кое-кто прошёл сам. Закончив книгу, или в процессе чтения, вы сможете выбрать одну из более близких вам программ поведения (Киллер — Стения — Мэри — Петя — Ара — Шаббатий и прочие, включая майора Розова с «оленями», почему бы и нет, может быть, захочется играть там), приспособленных для использования в настоящих вашей жизни проектах. Вдруг вы захотите стать бессмертным?

Литературные требования для понимания материала довольно средние. В большинстве глав есть поэтические части, но обычно это элементарная алгебра и графика функций стиховедения. Иногда автор использую более продвинутую математику поэзии типа исследований писателя Андрея Белого про метр и ритм, но всё равно структурировал материал так, чтобы вы смогли понимать его, даже если некие детали будут ускользать от вас перманентно. Для тех, кому стиховедение, самая трудная область литературоведения не знакома, если написанное покажется вам сложным, просто пропустите главу вплоть до подведения криминальных итогов пребывания русских воров в Новом свете, тоже Земле обетованной, в любом случае, волноваться по этому поводу не стоит, вы не стиховеды.

— Я буду говорить о стихах, — сказал небезызвестный Ильинский, сам не в силах написать ни одной хорошей строки, а вы читали стихи Шенгели? Боясь, так сказать, проотвечаться, зажигал верлибром. Самое крайнее, говорят, что Деда Хасана исполнил Алексей Шерстобитов, которого для этого акта мщения за сдачу Людей самым ярым органам с воровского парохода приговорили, за что с самого Алексея никогда не будут спрашивать ни за Отари Квантришвили, ни за Роспись, вполне возможно! Предателю всегда смерть, а Алексей анабазис свой не только этим и искупил. Судьба играет Человеком.

Ночь за окном казалась бесконечной, а метель лишь усиливала ощущение полного отчуждения от всего остального навечно и навсегда по определению, Студент смотрел, как в фарфоровой чашке, привезенной Георгием Лагидзе из поездки вместе с лидером Челябинской ОПГ Александром Морозовым, в быту Мороз на олимпиаду в Японию, медленно остывает густая пенка эспрессо, а не положенного этому старинному сервизу зеленого чая «сенча», и думал о том, насколько иллюзорно всё, что люди привыкли называть своей дурацкой жизнью, дураки и фраера, какая у них может быть жизнь, они же не Люди. Хотя с другой стороны что бы было бы без них? На лохах мир держится.

В доме арабским теперь уже ковром висела плотная тишина, звенящая и густая, на самом деле тишина не звенит, молчит, из-за чего слышно, как в ней звенят те самые звуки, которые все время рядом с нами, однако, недоступны, за которую он когда-то заплатил слишком высокую цену и продолжает платить до сих пор. Чтобы у кого-то в душе всегда было тихо, он должен жить громкими поступками.  На втором этаже сплетал свои сны единственный человек, ради которого наш герой, смотрящий теперь уже за целым большим районом, всё еще соглашался возвращаться из своей внутренней криминальной  тьмы в мир живых обычных жителей столичного города. Для Татьяны этот дом, бывший дом Барона, Барон подогнал его Студенту по случаю высокого назначения, сам переехав в небольшую, но уютную двухкомнатную квартиру на Патриарших с подругой Гали Брежневой на одной лестничной клетке по соседству, вся квартира была заставлена антиквариатом,  был крепостью, наполненной ароматом свежего кофе, теплом и её непростыми радостями, чай Татьяна не любила, лучше водки, эффект один, бодрит, а горечи нет, чаи слишком похожи по вкусу на лекарства, Студент же предпочитал только чай, противоположное притягивает.

— Бает елдыки теперь там, — Цыган пошутил, узнав про исчезновение с Люберец Барона.

— В однерку, — в тон ему ответил Студент.  Для него любой пейзаж за окном автоматически раскладывался на сектора обстрела, мертвые зоны и траектории вероятного отхода, а не просто улица для Татьяны. Он вернулся на миг подтянулся из прошлого в здесь и сейчас, но само  оно никогда не отпускало его до конца, оно просто затаилось в засаде, выжидая удобного момента. Положенец есть положенец, он «скамейка».

Писать о себе и своих грехах особый вид пытки! Когда ты берешься за перо, чтобы осмыслить пройденный путь, заново переживаешь каждый свой шаг по той наклонной плоскости, которая когда-то свела тебя с ума потому, что сводила, автор этих строк часто задается вопросом, где та грань, за которой офицер, присягавший Родине, превращается в технического исполнителя чужих приговоров, отданных совсем не государственно, а всегда параллельной властью? В какой точно момент холодный расчет вытесняет из души стрелка всё исконно человеческое, оставляя лишь голую целесообразность поражения порученной ему цели или мишени?  Образцом для чего безусловно всегда был Шах. Завершили,  разговор не для эфира,

Газеты и прокуроры любили создавать мифы о бестрепетных ликвидаторах, о легендарном Лёше Солдате, превращая людей в безликие функции и механизмы. Но мало кто задумывается, что за любой подобной тенью стоял живой человек, сожженный изнутри собственным выбором. В литературе криминальный мир часто романтизируют, наделяют его особым лоском, «воровской романтикой» или кодексом чести. Но всё это — дешевая ширма для обывателей. В реальности там нет ничего, кроме жадности, предательства и липкого, животного страха, который въедается в поры вместе с запахом пороховых газов. Студент не знал этих легенд, не знал тех, чьи имена гремели в сводках, — у него был свой собственный, одинокий путь в этой тьме.

Когда Студент смотрел на Татьяну, внутри него сталкивались два противоположных мира по чесноку, непонимайку он не включал, сам себе никогда не «шаял». С одной стороны безумная, почти молитвенная нежность, желание укрыть её от любой беды, дать ей то самое «лёгкое дыхание», которого её так долго лишал в первую очередь собственный муж, с другой жгучий, ядовитый стыд и полное осознание собственной скверны до конца. Каково это, обнимать чистую, хрупкую женщину руками, которые все время помнят холод нарезной стали и тяжесть вороненого спускового крючка? Любовь для такого человека далеко не просто чувство! Это непрекращающаяся пытка и единственный якорь, тяжелый, как чалдон. Он любил её с какой-то обреченной, фатальной страстью, понимая, каждый день рядом с ней,  это украденный у судьбы подарок, за который рано или поздно предъявят полный счет, ага, ты у нас пошагал вверх по ведущей вниз неправильной лестнице, в самом деле, что бы он мог ответить Георгию на сходке в том числе на один сермяжный вопрос:

— Спал с моей женой? Жена-то моя! —  Сказал бы нет, почему говорили о тебе? Человек по своей природе удивительно слеп, как показал в своих рассказах Гайто Газданов. Мы годами выстраиваем бастионы собственной значимости, ходим в спортзалы, копим капитал, обзаводимся связями, заставляем окружающих трепетать от одного нашего имени, милуем и караем, Георгий, прилетевший из Тбилиси, искренне верил в то, что его статус, жестокость и деньги делают его бессмертным и двухголовым, иногда ту самую свою жену избивал. Он привык ломать чужие судьбы, тем более женские, ты кто такая, считал Татьяну и своих многочисленных любовниц, одну из Варшавы звали Малгожата, своей собственностью, а их страх верноподданнической данью, ничего хорошего.

— Грузию знаешь? Я загрузил! — Позвоночник знаешь, я позвонил.  Он носил свою жестокость как доспехи, не понимая, что в мире, где действует холодный баллистический расчет, любые они превращаются в труху. (Настоящая сила молчалива.) Пред Богом, перед вечностью и перед элементарной баллистической таблицей все эти тираны, коронованные авторитеты и «хозяева жизни» абсолютно равны, даже ниже обычных грешников, ответственность-то выше. Триста граммов свинца, выпущенные из нарезного ствола с правильно рассчитанной начальной скоростью, за какую-то долю секунды превращают любого вершителя судеб в обычную биологическую массу, смертен Человек, а иногда и внезапно. Смерть вообще лишена того кинематографического пафоса, которым её любят наделять люди, никогда не стоявшие у прицела, она некрасива, удивительно обыденна и буднична. Это не великая драма, а банальный технический сбой, момент, когда нервные импульсы прекращают передачу сигналов, а тело подчиняется исключительно закону всемирного тяготения в основном в 6изшие неблагие пределы в царства ада. Звонок на шпионский «Эрикссон» не вызвал у Студента ни гнева, ни удивления, Система не отпускает тех, кто хоть раз стал её частью, война не заканчивается с прекращением огня, переходит в скрытую фазу затяжного и изнурительного ожидания, чем страшнее, ожидание худшая форма эмоционального беспокойства.

Когда Голова передавал ему на задворках заснеженной школы N905 Перовского района г.Москвы тяжелый баул с винтовкой из салона своего глазастого «мерина», Студент не ощущал ни азарта, ни ненависти, ничего. Ненависть роскошь для дилетантов, уверенность которых есть предмет зависти для профессионалов, затуманивает глаза, сбивает дыхание и заставляет постоянно совершать не те преступные деяния, делать фатальные ошибки. На войне в криминальной  бывшей жизни профессионализм в основном определяется умением полностью отключать свои эмоции, вбитые в армейской учебке рефлексы работали безупречно, мгновенно выключаешь лишний шум в голове, превращаешься в хронометр, в вычислительную машину, где учитывается все, температура воздуха, плотность атмосферы, деривация и порывы ветра. Студент перебрался на заднее сиденье своего серебристого спортивного «пассата», реальная скорость на дороге 220 км/ч, расстегнул молнию баула и быстро, практически на ощупь собрал винтовку, он почти не смотрел, тактильно ощущая, пальцы в кожаных перчатках привычно помнили каждый шаг, щелчок затвора, выверенная фиксация сошек, бесшумный ход смертоносной механики оружия. Для него это был не просто убойный инструмент, а совершенный прибор выравнивания жизненных балансов его и его любимой, памяти невольно всплыл 90ый. Жаркий июльский день, запах выхлопных газов на Садовом бульваре и та самая первая засада возле ТАССа… Студент вспомнил, как тогда впервые осознал странный метеорологический факт, перед смертью человека воздух вокруг снайпера будто уплотняется и становится вязким, как кисель. Старый армейский хирург, капитан, разжалованный из майора после Афганистана, в военном госпитале в г. Иваново когда-то бросил ему с усталой злостью:

— Смерть, сынок, никогда не приходит снаружи. Она сидит внутри нас с первого года службы, просто до поры до времени сидит тихо, как взрыватель на неизвлекаемость. А потом один неверный шаг, и привет! — На обледенелой крыше подъезда пункта вневедомственной охраны  напротив одного из многочисленных рабочих офисов Георгия Лагидзе сухой морозный ветер закручивал снежные вихри и течения, но в позиции Студента не было места случайностям от козней различных троллей, царствовал ледяной, математический расчёт, сухая логика вооруженного следователя. Позиция была обустроена по всем правилам, ни бликов, ни лишних движений, двойная проверка путей отхода на случай, если всё пойдет через пень-колоду, служивые в дежурке ни слухом, ни духом. Насчёт Великого Георга гражданский муж Тани не переживал, одна из характеристик нашей тёмной эпохи Кали-юги короткая продолжительность жизни, так что чего.

Внизу у входа в ангар автостоянки надрывно по косым пучкам света блуждали выхлопные газы тяжелых немецких авто, статусных «семерок» BMW E38, на которых передвигались те, кто считал себя вершителями судеб, таких машин у Георгия было несколько, на ночь ставились на ведомственную стоянку с номерами «МОК» или «МКМ». В центре группы страшных харь и бандитских рож старшим возвышался Георгий, на боссе было дорогое дубленое пальто, он вальяжно похлопывал по кобуре под мышкой, выкрикивал приказы своим пацанам на двух языках, русском и грузинском, откровенно качая права и демонстрируя абсолютную уверенность злого персонажа, привыкшего брать всё именно своей силой, такой запросто мог оттолкнуть другого в аэропорту, чтобы самому пройти первым таможенный контроль. Студент припал к покоцанному прицелу. Оптический крест мягко лёг на грудь Георгия чуть левее центра, в зону гарантированного поражения, выйдет в тираж батоно. В этот момент мысли о Татьяне обожгли его с новой силой, он делал это не ради ради себя, не ради воровских разборок и не ради денег, чтобы навсегда вычеркнуть из её жизни тень этого человека, чтобы её грудь больше не сжималась от панического ужаса в безумном страхе за себя и ребёнка.

В этот момент мир вокруг него будто потерялся... Наружная температура, плотность воздуха, боковой порыв ветра, неизбежная деривация, отклонение, все эти параметры в доли секунды переработались в его голове в единую баллистическую поправку, в голове щелкнула жесткая армейская установка «без суеты», короткий вдох, полувыдох, работа по голове.

— В башку! — Замедлив пульс и поймав паузу между ударами сердца, Студент плавно, подушечкой пальца, дожал. Сухой, глубоко подавленный глушителем щелчок полностью утонул в  гуле прямо-таки сорокинской метели, в окуляре оптики он увидел, как Георгий осекся на полуслове, смешно дернулся и мешком рухнул прямо в грязный, объезженный колесами снег, который надрывно глушили моторы машин сопровождения собственной охраны. Ни крика, ни драмы, цель поражена, полная ликвидация, «георгиевские быки» в панике отшатнулись, суматошно выхватывая «стволы» и слепо озираясь по сторонам, но Студент уже отвёл взгляд, с ними ему было не интересно, сцена закрыта. Пора было сворачивать позицию, пока не начался неизбежный шмон и крутая боевая тревога.

Спускаясь обратно к машине, Студент чувствовал, как внутри нарастает знакомая ледяная пустота. Он сел за руль, но заводить мотор не спешил. В том мире, где они с автором провели лучшие годы, существовало негласное поверье, каждый раз, когда ты берешь в руки оружие и отнимаешь чужую жизнь, ты не просто совершаешь преступление, надеваешь на себя шкуру дьявола. Она совершенно невидима для обывателей, но врастает в плоть так глубоко, что ее уже не содрать ни молитвами, ни слезами, ни годами тишины и покаяния. Эта «шкура» пахнет порохом, сгоревшим оружейным маслом и чужим последним вздохом. Она делает тебя неуязвимым для чужой жалости, но одновременно навсегда отрезает от обычного человеческого желанного счастья. Ты можешь искренне любить, можешь отдать жизнь за дорогого человека, но «шкура дьявола» навсегда останется прослойкой между тобой и тем миром, куда ты так отчаянно иногда незаметно для себя моментами то и дело пытаешься вернуться.

Оглядываясь назад с высоты прожитых лет и написанных книг, автор понимает, оправдания не работают! Никакие ссылки на «приказ», «время было такое» или армейскую поговорку «не мы такие, жизнь такая» не имеют значимого веса перед вечностью, Человек всегда делает сам свой выбор, Студент сделал свой не тогда на крыше, а гораздо раньше, если он жив и читает эти строки, делает его каждый раз теперь читать или не читать, а тогда как многие брал на себя роль карающего меча. «Сама по себе смерть не страшна, — думал он, глядя на падающие на лобовое стекло тающие снежинки. — Страшно то, с чем приходишь к её порогу! Моя собственная смерть ходит за мной по пятам, отсчитывая каждый шаг, ездит на черной машине с голуб огоньком. Она заберет меня точно так же,  буднично, без лишних слов, где-нибудь на безымянном перекрестке или в заснеженном тупике безжалостно переедет. Я не питаю никаких иллюзий и знаю, что при этой жизни, к сожалению, не стану святым, Богу не нужны оправдания про вынужденные меры или защиту любимой женщины, пролитая кровь остается пролитой, тем более, если воровская. — Он взглянул в зеркало заднего вида на свои уставшие, обесцвеченные месяцами тяжелой учебы на журфаке глаза. — Но если эта шкура дьявола, которую я ношу не снимая, и весь этот тёмный груз грехов станут ценой за то, чтобы Татьяна снова могла дышать легко и свободно, я понесу этот крест до самого конца. Это мой выбор, моя цена и моя собственная, особая форма покаяния, главное, чтобы моя карма не легла на неё!»Дизель «Пассата» отозвался ровным гулом, Студент включил сразу вторую передачу и, пробуксовку, сорвался с места, обдав стены пункта охраны МВД ледяной волной, кто-то изнутри лежу оки пошёл ко входу, слегка ругаясь, он выехал из заснеженной зоны выстрела на пустое Дмитровское шоссе, скоро будет на Ленинградке, оттуда домой к Тане в Царское село. Спустя полчаса он тихо переступил порог её квартиры, в прихожей пахло корицей, сухими травами и тем особенным, чистым теплом, которое бывает только там, где тебя ждут. Сбросив на пол промокшую куртку и тщательно вымыв руки с мылом, смывая невидимую, но ощутимую гарь заснеженной крыши,  он поднялся по деревянной лестнице, квартира была двухэтажная для элиты с двумя обалденными уборными, социальное неравенство, если бы кто-то из троллейбусного парка напротив её дома мог себе представить, что у них там внутри, Татьяна не спала. Она сидела на постели в полутьме, кутаясь в плед, и при виде его тонкие плечи вздрагивали от немого напряжения.

— Ты вернулся… — шепнула она. В её голосе не было вопросов, только дикая, оголенная тоска человека, который слишком долго жил в аду и теперь верной женской интуицией понял, что стал свободен. Студент не произнес ни слова, вся его холодная, баллистическая математика и вся тяжесть «шкуры дьявола» осыпались шелухой перед этим тихим шепотом.

Я посвящал вас в рай и шепот,
Хотя иначе и нельзя,
Мне оставался только шелк и
Иная, вечная стезя!

Игорь Северянин… Он опустился на край кровати и привлек Татьяну к себе, это была не просто нежность, это была темная, яростная страсть двух душ, стоящих на самом краю пропасти. Он целовал её губы, её ключицы, её дрожащие пальцы со скорбной и исступленной жаждой человека, который завтра может быть сам мертв! В этом порыве не было утонченного изящества — только первобытное, отчаянное желание доказать смерти, что жизнь всё еще пульсирует в этих жилах. Его сильные, привыкшие к оружию руки сжимали её тело с той же властной и защищающей точностью, с какой он держит затвор в бою, но теперь в каждом прикосновении горел огонь не греха, а его немедленного искупления-катарсиса. Татьяна отвечала ему с той же обреченной пылкостью жертвы, но борясь, другие женщины пассивны, как искусственные цветы, не она, впивалась пальцами в его плечи, ловя его дыхание, будто пила воду посреди выжженной пустыни шёлковых простыней на кровати в пятизвездочной гостинице в центре Парижа, царапая ногтями спину, оставляя широкие багровые полосы, чтобы её орел не спал с другой никаким крылом, в их объятиях сплелись её страхи и его грехи, её спасения и его проклятия. Когда шторм утих и её голова опустилась на его грудь, Студент долго слушал её ровное, глубокое дыхание, ровное, однако все же чаще, чем дышал он, ритм дыхания Студента обычно был четыре на восемь, выдох в два раза длиннее вдоха, полусон, привычка армейского стрелка. Оно больше не сбивалось от ужаса, стало легким, чистым и свободным, бытие Тани задышало. За окном продолжала бесноваться метель, но в этой комнате  на руинах его собственной души, наконец наступила мёртвая тишина. Почему-то пришли на ум слова.

— Ножки иксиком плывут по улице,
А в глазах — огни и лёгкая грусть.
Постоянно бухенькая, но не тушуется,
Падает, встаёт — и фигачит дальше свой путь.

— Запомни раз и навсегда, — учил его Петя, — кто прошёл через ад, того огнём уже не испугаешь, кто в армии служил, тот в цирке не смеется! Не верь, не бойся, не проси! Жизнь это не те дни, что прошли, а те, что запомнились! В этом мире выживает не самый сильный и не самый умный, а тот, кто готов идти до конца, несмотря ни на что! Никогда не жалей о том, что сделал, если в этот момент был счастлив. Запомни простую истину: своих не предавай, чужим не доверяй, а за любимую женщину стой насмерть до последнего вздоха! Если упал, вставай, поднимут только свои, а враги только посмеются. И пока мы живы, запомни, волк не тот, кто волка бьёт, а тот, кто за своего стаей встаёт! — Не мы такие, жизнь такая, это всё, что Студент мог сделать для Татьяны, перед тем, как навсегда бросить международное отделение факультета журналистики и уйти в бега.

Конец первой главы

начато 23 августа 2026