Оноприос Анопьян. Непрерывность скорбного гласа

.






Летнее 100-дневное зависание на берегах Азовского моря (Приазовья) подходит к завершению, ещё две-три недели… За это время буду доводить собранный материал до ума. Главная идея сборника рассмотреть многонациональный характер русской культуры на примере исторического Таганрога.



Для сборника АЗОВСКИЙ АЛЬБОМ


НЕПРЕРЫВНОСТЬ СКОРБНОГО ГЛАСА: о песнопениях тайных, на языке Нарекаци изречённых
 

Явлениям национальным по корням, и вселенским по своему духовному устремлению, по определению суждено быть связующими нитями между культурами. К таким явлениям относится и поэзия. Подобно реке, берущей начало в горах одной страны, она впадает в океан общечеловеческого опыта, не утрачивая при этом национального голоса и неповторимой мелодики.  В этом смысле армянская поэзия в России, с её многовековой историей, восходящей к средневековым монастырям, в которых переписывались «Книга скорбных песнопений» Григора Нарекаци и гимны, подобные «Панегирику божественной колеснице» Вардана Анеци, представляет пример культурной интеграции, когда один народ, сохраняя свою веру, язык и память о горах Арарата, одновременно врастает в историю России, становясь неотъемлемой частью её культурного тела. Эта двойная принадлежность – к Армении духа и к России быта – породила плеяду поэтов-билингвов, среди которых особое место занимает Оноприос Анопьян, чья судьба и творчество являются классическим примером того, как древний язык, казалось бы обречённый на архаизацию, может служить выражению декадентских и экзистенциальных переживаний, и как поэт, пишущий на языке Нарекаци, оказывается ближе к русскому Серебряному веку, чем многие его современники, сочинявшие по-русски.

Культура армян на Дону, где родился и вырос Анопьян, имеет свою историю.  Она началась с массового переселения армян из Крыма в 1779 году, когда по указу Екатерины II выходцы из ханства, спасаясь от преследований, основали город Нор-Нахичеван (ныне – Пролетарский район Ростова-на-Дону), и этот город, ставший одним из крупнейших центров армянской диаспоры в России, породил  литературную плеяду, представленную именами Рафаэла Патканяна (1830-1892), автора знаменитых «Слёз Аракса», и его предшественников и последователей, которые писали и на грабаре, и на разговорном языке, смешивая диалекты и создавая речевой сплав «новонахичеванской школы». В этой среде, где армянские церкви соседствовали с русскими гимназиями, а армянский язык звучал на базарах и в банках, где греческие и итальянские купцы смешивались с армянскими и русскими, сформировался культурный полиглот, на котором оттачивал своё поэтическое мастерство Оноприос Анопьян, воспитанный в Нахичевано-Бессарабской духовной семинарии на древнем армянском, но одновременно читавший Пушкина и Лермонтова,  – и переводивший их на язык Григора Нарекаци.

Оноприос Яковлевич Анопьян, родившийся 15 ноября 1873 года в Нахичевани-на-Дону и крещённый в церкви Святого Николая (снесённой в 1930-х годах), окончил семинарию, где вместе с товарищами участвовал в издании рукописной газеты «Шавих» («Тропа») и где началась его активная творческая жизнь. Но затем, вместо того чтобы стать священником или учителем, он избрал путь конторщика, банковского служащего в Азово-Черноморском торговом банке, а затем сотрудника газеты «Приазовский край».

Примечателен в судьбе Анопьяна – сознательный выбор грабара – древнеармянского литературного языка, языка «Книги скорбных песнопений» Григора Нарекаци (ок. 951-1003), которую Британская энциклопедия называет главной литературной фигурой Армении X века. Этот выбор сделал его произведения «зачастую не подпадающими под стандарты современного армянского языка ни с точки зрения синтаксиса и орфографии, ни с точки зрения стилистики и семантики»; т.к. грабар, будучи языком богослужения, поэзии и науки, был к концу XIX века мёртвым языком, на котором не говорили в быту, но который сохранял для армянской интеллигенции сакральную ауру, какую для русских имел церковнославянский, и потому Анопьян, избрав его, принял сторону культурного сопротивления – он отказался от лёгкой славы на современном ему разговорном языке и предпочёл путь архаизатора. Он понимал, что только на этом языке, очищенном от бытовой шелухи, можно говорить о вечном – о Боге, о смерти, о любви, о «слезе ангела», которая стала лейтмотивом его поэзии. Его друг и покровитель, армянский композитор Александр Спендиаров, а также поэт Максимилиан Волошин, с которым он познакомился в Симферополе, где жил с 1909 года до самой смерти в 1934 году, высоко ценили его стихи, видя в них «чувственную, декадентскую, музыкальную» лирику, которая, будучи облечённой в архаическую форму, звучала удивительно современно. Однако именно этот выбор языка и привёл к тому, что его имя долгое время оставалось в тени, поскольку даже армянские читатели, воспитанные на новом литературном языке, с трудом воспринимали его стихи, а русские читатели, не знавшие грабара, не могли оценить его поэтической мощи.
Только в 1970-е годы, после выхода сборника «Мост», и в 1999 году, благодаря усилиям внучки Татьяны Сурженко и журналистки В.Ф. Волошиновой, был опубликован небольшой сборник стихов и воспоминаний о поэте. Но и сегодня, когда вышла книга переводов Светланы Петровской «Армянский Пушкин» (название, которое говорит о той высокой планке, на которую Анопьяна пытаются поставить), его наследие остаётся недостаточно изученным. Поэт, переведший на армянский более 60 русских и западноевропейских поэтов, – сам остался не переведённым на русский, и это несправедливость, которую мы сегодня, в рамках нашего исследования, пытаемся хотя бы отчасти исправить, обратившись к двум его сонетам, написанным в Таганроге в 1899 году.


Оноприос АНОПЬЯН (1873-1934)

СЛЁЗЫ АНГЕЛА
Дата написания: 23 мая 1899 г., Таганрог

Лик ангела был чист у райских врат.
Благословен с высот на землю зрящий.
Но слух смущал многоголосый град —
Неведомым, мгновенным, настоящим.
К земной судьбе влекло его нутро, —
Он Господа молил о снисхожденье,
Он ринулся с небес в столпотворенье
В мир, где смешало время прах и кровь.
Огонь страстей палил его крыло,
Сплетала боль стон с солью женских плачей…
Ад грешных душ — не горний рай, иначе
Он представлял тот мир, куда влекло…
Вновь ввысь взлетел, с душой, печалью полной,
К вратам надежд и к милости Господней.

Переходя обзору сонетов Анопьяна, нужно заметить, что перед нами – два совершенно различных, но одинаково состоявшихся образца «архаической» сонетики, в которых классическая форма  служит дисциплинирующим началом  мистической интуиции, т.к. в первом сонете, «Слёзы ангела», мы видим сюжет, заимствованный из средневековой армянской гимнографии – ангел, стоящий у райских врат, созерцает землю, слышит её стоны, испрашивает у Господа позволения низойти в мир, чтобы познать страдание, и, вернувшись, приносит с собой «боль женских плачей», которая оказывается более тяжкой, чем райское блаженство. В этом традиционном сюжете, Анопьян совершает смысловой сдвиг: ангел не приносит людям утешения, а, напротив, сам становится жертвой земной боли, и «огонь страстей палил его крыло». Этот образ – палящий огонь, который должен был быть далёк от небесного существа, – метафора поэтического призвания, когда поэт, подобно ангелу, спускается в «столпотворенье» земной жизни, чтобы познать горечь, и затем, «вновь взлетев, с душой, печалью полной», оказывается у «врат надежд», но уже не безмятежным существом, каким был прежде. В этом сонете описано не христианское спасение, а представлена парабола судьбы Анопьяна, который, подобно своему ангелу, покинул Нахичевань и отправился в Таганрог, а затем в Симферополь, и везде он находил не рай, а – «стон и соль» человеческого бытия, которые он всю свою жизнь нёс в своём сердце.


ВОЖДЕЛЕНИЕ
Дата написания: 10 августа 1899 г., Таганрог

О, птица лет, что ищешь в вышине,
Где свет залил лазурные селенья?
Спасаясь от земного искушенья,
Что хочешь обрести в бескрайнем дне?
В той бездне, мнится, голос станет чист,
Обрящут звон напевы вдохновенья.
Хвалебное сложил бы песнопенье,
И я над суетой взметнувшись с ней.
Покоя жажду, радости свободы, —
Теснит житейский, душный, тёмный свод.
От скорби к свету ведомы исходы,
Но как достичь божественных высот,
К себе зовущих?.. Вечно, без усилья?
Но где же, где мои земные крылья?


Второй сонет, «Вожделение», представляет собой уже не нарратив (историю), а – чистую лирику, чистое «я», обращённое к небу. В нём голос Анопьяна звучит голосом Нарекаци, когда он, подобно великому предшественнику, вопрошает: «О, птица-птиц, что ищешь в вышине, / Где свет залил лазурные селенья?»; этот риторический вопрос, обращённый к небесной птице, – одновременно и вопрос к самому себе – зачем я, поэт, обременённый житейской суетой, служащий в банке, пишущий газетные статьи, стремлюсь в «лазурные селенья», где «голос станет чист» и «обретут звон напевы вдохновенья»? В этих строчках сонет достигает черты за которой поэзия, становится «молитвенным гимном». Анопьян, подобно средневековому монаху, ищет не столько эстетического наслаждения, сколько – «покоя, радости свободы» от «душного, тёмного свода» служебной жизни. Однако финал этого сонета – трагический. Он заканчивается не экстазом, а – мучительным вопросом: «Но где же, где мои земные крылья?». Этот вопрос, лишённый ответа, можно считать признанием в невозможности поэтического взлёта, в том, что земная тяжесть всегда перевешивает небесное стремление, и что поэт, подобно ангелу из первого сонета, принёс своё небесное в мир, но не смог вернуться обратно, оставшись навсегда в промежуточном состоянии, где «скорбь к свету» ведёт, но «божественных высот» достичь невозможно без усилия, а усилие это упирается в отсутствие «земных крыльев», которые есть дар, данный поэту, но данный в кредит, который он не может оплатить.








.