Посвящения поэтам продолжение

Михаилу Лермонтову

Потомок старинного рода,
не Байрон, о нет, ты иной,
ты — произведенье природы,
как ливень в полуденный зной,
 
как синие горы Кавказа,
желтеющей нивы волна,
как молнии огненноглазой
стремительные письмена.
 
Пылающий протуберанец
с развёрстой, как рана, душой,
на этой земле — чужестранец,
загробному раю — чужой.
 
Ценою томительной муки,
всему, что вокруг, вопреки,
обрёл ты волшебные звуки,
мятежное пламя строки.
 
Единственно и отрешённо
в твоём одиноком пиру.
Там воздух небес разрежённый...
Но гибель красна на миру.
 
И хочется острову тайно —
волнам набегающим в плен,
склонить свои гордые пальмы
у чьих-то родимых колен,
 
и парус тоскует, как нищий,
по встреченной в море ладье.
Как жадно созвучья он ищет
в пустынном своём бытие!
 
И — отзвуки, отклики, клики
на всю поднебесную высь:
спасайся, мой мальчик великий!
Пока ещё можно спастись!..
 
Уехать в Тарханы, в Тарханы,
где тихо в саду поутру,
где стелятся в поле туманы,
и листья шумят на ветру,
 
где муза ночами порхает,
и нету всевидящих глаз.
В Тарханах тревога стихает...
Ну что тебе этот Кавказ?!.
 
Два белых крылатых оленя
из царства бессмертного льда
туманною лунной аллеей
умчали тебя в никуда.
 
Но след твой остался на свете,
как снежных вершин торжество.
И плачут утёсы столетий,
лелея в морщинах его.

***

«Кто мне поверит, что я знал любовь,
имея десяти лишь лет от роду?
Подкашивались ноги, стыла кровь...
Мы отдыхали на Кавказских водах.

Забыть не в силах девочки одной
лет девяти... Не помню, хороша ли,
но образ тот навеки был со мной,
куда б пути земные ни лежали...»

Так вспоминал поэт свою любовь.
Пройдут года, и след её растает.
И встретит эту девочку он вновь
через 17 лет... Но не узнает.

Эмилия Верзилина. Звезда
Кавказа. Бело-розовая кукла.
Изящна, образованна, горда,
стройна, и белокура, и округла...

Мишель влюблён. Прогулки тет-а-тет.
Но вот она не кажет глаз, остынув.
Вниманием красавицы согрет
усатый обаятельный Мартынов.

И началось! Обстрелы эпиграмм,
сарказмов яд, всё злее и жесточе...
Но лишь скалистым ведомо горам,
как он страдал, душою кровоточа.

Она тебя не стоила, Мишель!
В тот самый день, когда тебя зарыли,
Эмилия – подумаешь, дуэль! –
отплясывала весело кадрили.

Прошло ещё семнадцать. И тогда
была опубликована записка
поэта, где Кавказская Звезда
себя узнала в восьмилетней киске.

Какой судьба придумала курьёз!
И романист так вряд ли подытожит:
та девочка из юношеских грёз
и дама-вамп – лицо одно и то же.

Два чувства только было, два – в одном,
всё, что меж ними – тень былого пыла.
Одно поэта пробудило в нём,
другое человека в нём убило.

***

Погиб поэт… И этот тоже,
увы, не дожил до седин.
Писали многие про то же,
но заступился он один.

Он был один на свете этом.
Была судьба как вечный бой.
И только бабушка поэта
дала ему всю ту любовь,

что противостояла злобе,
что не дали отец и мать,
ни светский мир, что не способен
был ни любить, ни понимать,

ни поэтическое племя,
ни женщины и ни друзья,
ни будущие поколенья,
к которым он придёт, сразя…

Но их любовь и наша вместе
не больше бабушкиной, той,
что крепче жизни, выше чести,
нерассуждающей, простой,

что отмолила, не забыла...
И будем видеть мы его
таким, каким она любила,
беспомощного, своего,

незащищённое пред болью,
родное хрупкое дитя,
простя угрюмство, своеволье,
на помощь птицею летя…

Её любовь неугасимо
нам освещает те черты.
Они божественно красивы
тем, что прекрасней красоты.

Гармония не терпит алгебр.
В ней растворяется порок.
В обличье демона был ангел,
но хоронился между строк.

«Смиряется в душе тревога» –
писал же он в конце пути,
«и в небесах я вижу Бога»,
осталось чуточку дойти

в страну берёз и жёлтой нивы,
куда несли его крыла...
Он мог бы стать ещё счастливым!
Но пуля путь оборвала.


Евгению Баратынскому

          Счастье на проторённых дорогах.
                                 А.Пушкин
 
Что, если б Пушкин сумел-таки
Наталью уговорить
отбросить тщеславье мелкое,
желанье блистать, царить, –
 
уехал к себе в деревню бы,
лелеял родную речь,
скрипя гусиными перьями,
поленья бросая в печь...
 
Какое б счастье для Родины!
Но слушает кто Сивилл?
А вот Баратынский вроде бы
мечту ту осуществил.
 
Сбежал в благодать обители,
спасая болящий дух,
и только его и видели!..
А пламень стиха – потух.
 
Вне блеска балов и раутов,
в блаженстве трудов и нег,
казалось бы, жить да радовать
себя и железный век.
 
Но мира закон – волнение,
пусть горе, страданье, гнев!
Души водопад в забвении
застынет, оледенев.
 
И что же ему останется?
Скучать в окруженье чад
и скромно прохожим кланяться,
кляня себя по ночам.
 
Не счастье – а только тень его
среди проторённых троп...
Нигде нет спасенья гению.
Иль телу, иль духу – гроб.


Фёдору Сологубу

Он ждал её. В окошко: "скоро ль?"–
выглядывал на дню раз пять.
К обеду ставил два прибора
и простыни велел менять.
 
Вязанье с воткнутою спицей,
тетради, книги, – всё, как в ту
минуту, день, когда, как птица,
она вспорхнула в высоту.
 
Когда ж Нева весною вскрылась,
и тело, вмёрзшее меж льдин,
нашли, когда ему открылось,
что он воистину один,
 
что никогда уж не разует
и не коснется этих губ,–
не закричал, не обезумел,
а был спокоен Сологуб.
 
Застыло, как заледенело,
его усталое лицо,
и на руку себе надел он
с любимой снятое кольцо.
 
Выл в голос ветер, отпевая...
Она, укутанная в шёлк,
в гробу лежала, как живая,
а он за гробом мёртвый шёл.
 
В своём миру далёком, дивном,
он затаился, тих и мал.
И никуда не выходил он,
и никого не принимал.
 
Когда ж минуло тридцать суток
под тяжким бременем потерь,
и, опасаясь за рассудок
поэта, застучали в дверь, –
 
увидели: свеча мерцала,
и цифры, цифры – счёту нет...
«А это – дифференциалы», –
спокойно объяснил поэт.
 
О, не невротик, не фанатик,
с ума сошедший от тоски,
поэт – он был же математик,
ночами заполнял листки
 
столбцами цифр, и, торжествуя,
всё ж вычислил, что он не миф,
что существует, существует
Тот свет, потусторонний мир!
 
И стал он появляться в свете,
приветлив, ровен, как всегда.
Ведь то сам Бог ему ответил:
«Соединюсь ли с нею? – да!»
 
Решив важнейшую задачу,
он снова жил, не видя дней.
И лишь стихи читал иначе,
чем раньше, чем тогда, при ней...
 
Она ему являлась в нимбе.
Он ждал у бездны на краю,
когда же он её обнимет
в раю, снегурочку свою.
 
Не ведая ни сном, ни духом,
что знала лишь она сама:
что в пропасть чёрную шагнула,
любя другого без ума.


Михаилу Кузмину

Тусовки «Бродячей собаки»,
их чадный подвальный уют...
Тут были тужурки и фраки,
кого только не было тут!
 
Но лишь заводил он рулады –
стихали и споры, и гам.
И не отпускали с эстрады,
и розы летели к ногам.
 
Бесстрастному Богу не внемля,
о сердце шептал его стих.
Любил он и небо, и землю
сильнее, чем песни о них.
 
Эротика, поиск экстазов,
флиртов будуарный угар...
И дух ядовитых миазмов
витал в петербургских домах.
 
С лицом молодого сатира,
был падок на дьявольский глас.
Казалось, вся пагуба мира
глядела из бездн его глаз.
 
Но там, за личиной, за маской,
пустой шелухою греха
таилась наивная сказка
и сладкая нега стиха.
 
Сменяются вехи и веси,
но это осталось в крови:
«Александрийские песни»,
«Вожатый», «Куранты любви».


Марии Шкапской

Как писала Мария Шкапская!
И откуда взялось такое?!
Что-то плотское, чисто бабское,
изболевшееся, людское... 
 
Не узнавшая счастья женщина,
с детства мыкалась, стиснув зубы.
Дома — полная достоевщина:
мать недвижна, отец безумен... 
 
Не страшась никакого жупела, –
ни помоек, ни катафалка – 
в сумасшедших домах дежурила,
собирала тряпьё на свалках. 
 
И в словесность влилась бездонную
не каким-то путём окольным –
на кресте распятой мадонною,
со своею тоской и болью. 
 
И писала о детских саванах,
колыбельках пустых, абортах –
но такими словами кровавыми –
как Господь не восстал из мёртвых?! 
 
Всех грехов земных искуплением
как измучено её сердце!
И в гробу с паровым отоплением
нипочём ему не согреться. 
 
Не боюсь о стихи пораниться.
Чем горчее строка — тем слаще.
«Я в поэзии — только странница.
И поэт я — ненастоящий». –  
 
Так писала Мария Шкапская,
но не ведала своей силы.
Вот читаю — и слёзы капают.
А душа говорит: спасибо.


Франсуа Вийону

Кривился королевский двор:
оборван, несуразен, страшен.
Поэт — бандит, мошенник, вор...
Как близок он эпохе нашей!
 
Как был бы он сейчас подстать
её борделям и притонам.
Хоть вряд ли будут там читать
молитву Франсуа Вийона...
 
Среди чумных пиров и тризн –
нет лучше дружеской пирушки,
а жизнь — игра, где ставка — жизнь,
не стоящая ни полушки.
 
Не об идиллии мечтал —
о сытой жизни средь достатка.
И соловью предпочитал
зажаренную куропатку.
 
От жажды не спасал ручей,
а в голод, как ни резонёрствуй, —
не погнушаешься ничем —
ни шулерством, ни сутенёрством.
 
Утешась с толстою Марго,
блеснул сатирой на прощанье.
Как он мочил своих врагов
в том знаменитом «Завещанье»!
 
Дарил подштанники — одним,
другому — тумаки и розги,
всем, всем, кем в жизни был гоним,
сполна он по заслугам роздал!
 
За оскорблений кипяток,
за униженья — будут знать их!
О месть голодных животов
придворной челяди и знати!
 
Его притягивало дно.
Подонки общества — не сливки,
но брали всё, что не дано,
тем, что не робки и не хлипки.
 
И, душу грешную презрев,
он шёл за суетным и бренным.
Манил его богатства блеф,
как сладкогласая сирена.
 
И вот — тюрьма в Мён-сюр-Луар.
Он — жалкий узник подземелья,
и в страхе ждёт небесных кар.
Какое горькое похмелье!
 
Клянёт судьбу, звезду Сатурн...
Не плачь, школяр, смирись с судьбою.
За всё, что выстрадано тут,
оправдан будешь там Судьёю.
 
Там ты напьёшься у ручья,
наешься каплунов и уток.
Там ждёт тебя Катрин твоя,
придворный мир внимает, чуток...
 
Орфей, разбойник-соловей,
никто для Господа не лишний.
Молитву матери твоей
услышал всё-таки Всевышний.
 
Забавник, клоун, шалопай,
на всё готов за грошик медный,
но — как он там ни поступай —
вошёл в историю, в легенду.
 
Он всех просил его простить.
И, поминая время оно,
прошу вас строго не судить
беднягу доброго Вийона.
 
Я за помин его души
неспешно и благоговейно
сегодня пригублю в тиши
глоток французского глинтвейна.
 
Когда обидам несть числа,
когда тоскливо и бессонно —
пусть очищает нас от зла
молитва Франсуа Вийона.


Максимилиану Волошину

Край синих гор зовётся Коктебель.
Небесный взор. Морская колыбель.
Ламанча снов печального гидальго.
Здесь всё хранит недавние следы:
скалистый профиль, абрис бороды,
ступнями отшлифованная галька.
 
Сюда пристал когда-то Одиссей.
Здесь Ариадной был спасён Тезей.
О Киммерия, древняя Эллада!
Здесь аргонавты завершали путь,
здесь амазонки выжигали грудь,
Орфей спускался в филиалы ада.
 
«А вдруг он в самом деле Божество?
Пан здешних мест? Природы торжество?» –
в смятенье детском думала Марина.
И, кажется, доносят нам ветра
суровый голос мужественной Пра,
за мирный нрав отчитывавшей сына.
 
Не мог ни на кого поднять руки,
но жил законам века вопреки,
всему тому, что совести противно.
Глядятся в душу, трепетно тихи,
картины, как безмолвные стихи,
стихи, как говорящие картины.


Владиславу Ходасевичу

Чулкова Анна,  Анна Гренцион* –
задумчива, тиха, неприхотлива.
Ей был «Счастливый домик» посвящён.
И домик был действительно счастливым. 
 
Она варила, шила дотемна,
фурункулы лечила и ласкала,
дрова рубила... Владека она
к тяжёлому труду не допускала. 
 
Вся растворялась в этом дорогом,
поэте, муже, гении, вожатом...
Они мышей кормили пирогом –
такие были славные мышата. 
 
«Счастливый домик» – исповедь и гимн
тому, что им казалось вечным летом.
Смятение, раздвоенность, трагизм –
всё отступало перед этим светом. 
 
Он так любил, глядясь в её черты,
и профилем её любуясь чистым,
когда она с улыбкой доброты
склонялась над иглою и батистом. 
 
Очаг, уют, гармония родства.
Потребность в мирной жизни, тихом счастье...
Но вновь неприручённые слова
стучатся в грудь и рвут её на части. 
 
Оно явилось, вихрем воздымя –
богиня, Муза, новое светило...
И всё, что было связано двумя –
одна легко и просто распустила. 
 
И он бежал, как трус, не объяснясь,
презрев обитель комнатного рая,
туда, где будет падать мордой в грязь,
кричать и биться в корчах, умирая. 
 
И не Вергилий за плечами, нет, –
он в зеркале её порою видел:
усталую и бледную, как снег,
застывшую в непонятой обиде. 
 
Она глядит куда-то между строк
и рукопись его, как руку, гладит.
И всё печёт свой яблочный пирог...
А вдруг приедет ненаглядный Владик? 
 
Он в лире мировой оставит след
и в европейской ночи канет в бозе.
А Анна замерла под вспышкой лет,
навек оставшись в этой светлой позе.
 
*Анна Гренцион – вторая жена В. Ходасевича.


Борису Поплавскому

В любой среде казался чужестранцем он,
сошедшим со страниц Эдгара По, –
поэт Руси из царства эмигрантского
с прививкою Верлена и Рембо.
 
Не сноб и не эстет в перчатках лаечных –
дикарь, повеса, словом, низший класс...
Далёкой скрипкой в хоре балалаечном
была его поэзия для нас.
 
Стихи являлись в вещих снах не раз ему,
они росли как волны и трава –
не подотчётны логике и разуму,
вернувшиеся в музыку слова.
 
Бесчувствен к шуму славы, к звону денег ли,
себе лишь сам и раб, и господин,
из сотен монпарнасских современников
он слышал эту музыку один.
 
Он знал, что мир оправдан только музыкой –
мерилом всех поступков и утех.
Она была наградой и обузою,
преградою того, чем был успех.
 
Высокое его косноязычие
творило пир печали и тщеты:
ничтожества античное величие,
поэзию роскошной нищеты.
 
Росинкой мака сыт был, с неба манною –
бродяга, шантрапа, oпиoмaн...
Надтреснутой мелодией шарманочной
сочился в мир стихов его дурман.
 
Он нёсся в ночь планетой беззаконною,
сжигая за собою все мосты,
сходя с ума в пространство заоконное
от скорости, свободы, пустоты.
 
Фантазия бредовою заразою
язвила мозг. Он ею был ведом,
рождая Аполлонов Безобразовых
и чёрных ослепительных мадонн.
 
Сквозь снежный сумрак мне мерцала тень его,
кларнета пение, лиловый дым...
Как это полагается у гениев,
он умер своевольно молодым.
 
В двадцатом он ушёл за море с Врангелем,
а в тридцать два – шагнул в ночную тьму...
Мир флагов, снега, дев, матросов, ангелов
навек замолк. Но вопреки всему
 
мелодией, вобравшей всю истерику
души, преодолев её предел,
домой с небес к единственному берегу
он через смерть и время долетел.


Андрею Белому

Глаза — цвета голубя и серебра –
светились улыбкой и лаской,
но чудилась там, в середине нутра,
какая-то корча и пляска.
 
Взлетали под замысловатые па
сюртучные фалды и руки,
но в кончиках губ, где змеилась судьба,
таились несчастья и муки.
 
Был больше легенд и написанных книг,
был выше всей фальши и чуши.
Замученный ангел, очнись хоть на миг,
спаси наши грешные души.


Инне Лиснянской

Никому чужая тайна не в подмогу,
никому и щедрость опыта не впрок,
и никто не заберёт с собой в дорогу
этой памяти-прапамяти мешок.
                       И. Лиснянская 
 
                 ... и в них – вся родина моя.
                                 В. Ходасевич 

 
Неудачница высшей марки,
виноватей которой нет,
всё горит во мне твой неяркий,
неприкаянный тихий свет. 
 
Напеваю стихи, как песни.
Твой портрет изучаю я.
Взгляд раскосый. На пальцах перстни.
Чёлка чёрная, но своя. 
 
Не ахматовская надменность,
не цветаевский беспредел,
но негромкая сокровенность
и смиренность принять удел.
 
Все поэты – единоверцы.
И давно уж в мешке моём
память прошлого, тайны сердца –
всё, что родиной мы зовём.


Иосифу Бродскому

«Жид недобитый, будь ты пpoклят!» –
писали Бродскому в Нью-Йорк,
когда поэту и пророку
весь мир выплёскивал восторг.
 
Увенчана наградой лира
и смокинг для приёмов сшит,
а на двери его квартиры
шкодливо выведено: «жид».
 
Вороны с профилем аршинным
из русской лужи, гaды, пьют,
и cиoниcтcкие снежинки,
проныры, по свету снуют.
 
Кругом проникли инopoдцы...
О, мaкaшoвская страна!
Как ни фaшиcтвуй, ни юpoдствуй,
ты всё вернёшь ему сполна.
 
Все люди – братья: Авель, Каин...
Хвалебный хор – и злобный вой.
Плохой еврей, американец,
изгой, любимец мировой.

***

Оставил в Питере её подмену,
двойницу, стареющую средь мужчин,
а с собой увёз, что была неизменно
весела, глумлива и без морщин.
 
Был путь его прям, от победы к победе,
и только где-то внутри продрог.
От себя ну куда же, куда уедешь?
Нету, нету таких дорог.
 
А если и есть, то в седло, поверьте,
за всадником сядет его краса.
И так скакать им до самой смерти,
у которой будут её глаза.


Сергею Чудакову

Aлкaш, библиотечный вop,
мoшенник — поискать по свету,
нapкoделец и cyтенёp,
но был он гением при этом.
 
И хоть прошёл за кругом круг
этапы жизни самой cкoтcкoй,
его воспел великий друг
и антипод Иосиф Бродский.
 
Знаток культуры мировой,
тусовок светских завсегдатай...
Но не осталось от него
ни фото, ни последней даты.
 
Один литературовед
собрал, что было, по крупицам:
пивнушка... в ёлочках паркет...
тюрьма... пcихyшкa... царство шпpицa...
 
Его бесцветное пальто,
плывущее куда-то в Лету...
Его стихов не знал никто.
И всё-таки он был Поэтом!
 
Не положительный герой?
Капризна Муза, как и слава.
В её избранниках порой
не Иисусы, а Вараввы.
 
Она не низвергает дно,
не презирает низких истин
и всё прощает за одно:
талант, когда он бескорыстен.
 
Поэт и воля — заодно,
пути их неисповедимы.
Однажды сиганул в окно
аж со скамейки подсудимых!
 
Ищи-свищи, куда исчез,
какая приютила хата...
А через годы этот бес
всплывает педагогом МХАТа!
 
Ловчил, обманывал судьбу,
но всё ж конец изведал горький:
не похоронен был в гробу,
а растворили на помойке.
 
Читаю Чудакова я
и строк постыдных не смываю...
Теперь лишь Бог ему судья.
Литература мировая.
 
 
Евгению Евтушенко

Смотрела вечер Евтушенко.
Порою ком стоял от слёз.
Нет, не понять мне отношенья
газет и желчи их желёз,
 
которой пишут о поэте,
не стоя и его ногтя.
Ну что дались вам кофты эти!
Он любит праздник, он дитя.
 
Как вы кипите жаждой мщенья!
Как ненавидите успех!
Ведь он – живое воплощенье
поэзии, живой для всех.
 
Неужто строки не задели,
вам не открывши ни аза?
Откройте книгу, в самом деле,
разуйте души и глаза!
 
А если что-то в строчке плохо
с той или с этой стороны,
поймите, он – уже эпоха,
он – часть истории страны.
 
Любовь народа вам – обида,
она вам – как команда фас!
Ума и сердца инвалиды,
ей-богу, я жалею вас.
 
И слёз своих, души озноба,
всего, что не стереть годам,
писаке, критикану, снобу
я не отдам.


Александру Дольскому

Этот праздник нигде не отмечен,
но всегда и повсюду со мной.
Призрак счастья прозрачен и вечен,
и звенит мне гитарной струной.
 
Звёзды счастья в сиреневой влаге
опадают легко на ладонь.
И пылают в душе моей флаги,
и мерцает в сосуде огонь.
 
Я люблю Ваше вольное имя,
алой долькой манящее вдаль.
Сигаретною струйкою дыма
белоночная тает печаль.
 
О счастливое это проклятье
подступающих звуков в тиши...
Распростёртое, словно объятье,
близорукое небо души.

***

"Будьте Вы благословенны" -
написали Вам в записке.
Будьте Вы благословенны,
Ваши книги, Ваши диски!

Вам сердца летят на сцену -
барду, воину, поэту.
Будьте Вы благословенны!
Нет награды, выше этой.

Звёздным росчерком мгновенным,
сладким выдохом свободы,
кровью, хлещущей из вены, -
рвётся песня к небосводу.

И вослед самозабвенно,
сквозь преграды и невзгоды -
"Будьте Вы благословенны!" -
я кричу Вам через годы...