Трупное прозябание, алогичные циклы и Сиделка

В моём затр******* мозге просто всё разорвано до погибели, взломано, вытаращено, изношено, я ощущаю себя жертвой обстоятельств, брошенной на дороге изнасилованной марионеткой, в моих глазах страстный пепел и ужас, я изогнут, скомкан, надкусан, потешно вывернут со всеми потайными коридорами, со всем обличием прогнивших органов, моя плоть заплесневела, поникла в затхлости и в наваждениях обильной грубой агонии, я был конечным блюдом на балу дисфорических оргий, надтреснутый голос еле извергается из моих голосовых связок, мне хочется заткнуть свой рот влажным растением, как салфеткой, я устал источать трупный запах, запах гниющего сознания, облитого помоями, нечистотами, болотной гнилью... Я лежу и не двигаюсь, лежу на кровати, в углу застыл череп, рядом - разбросанные таблетки, таблетки от излишней идиллии, от последствий разорванной утопии, от последствий причудливых миражей, отразившихся в розовых очках рыбьей сущности...
Кто-то стучит в окно, и я начинаю давиться истеричным смехом, моя пьеса явно закончена, мой травмированный путь подошёл к невнятному завершению, я беру из угла транквилизатор и кладу на язык, смачиваю его скудной слюною и заглатываю. Бесстыже развернулись лепестки на подоконнике, вальяжно, эротично, этакий подкожный стриптиз, приглашение к больному соитию или к казни... Слышу за окном пьяные голоса соседей, табачный дым просачивается через полуоткрытое окно, входит в комнатное пространство, забивая мои ноздри. Мне хочется блевануть пару раз, прочистив желудок, ведь я наглотался творожистой массы, которую мне принесла сиделка. Пытаюсь выдавить из себя её имя, боязливо прячу кисти рук в дряхлую полинявшую кофту, тревожно на душе и дико. Присутствие сиделки вызывает в моих галактиках страх и отвращение. Она сдавливает мои изнасилованные нервы своим бархатным, лилейным голосом, от неё пахнет разложением и субпродуктами, пряниками и спаржей.
Она приходит и приводит с собою мальчика лет десяти, из его рта вечно текут слюни, а из глаз - кровавые слёзы, мальчик душевно болен, он не владеет человеческим языком, он справляет нужду в моей комнате, пока я выворачиваю свои шрамы, показывая ему и проклятой сиделке, чтобы они испытали подобие взрывной эйфории...
Я хотел задушить мальчика однажды, но не смог, ведь меня могли поместить в одиночную палату. Я хотел убить этого мальчика, но на мои глаза навернулись слёзы, я стал вытаскивать из своей оболочки нервные воспоминания, осознавая, что этот больной ребёнок - это я в прошлом. Я пододвинул его голову к своей, шепча ему на ухо некие заклинания, некие проклятия, молитвы и ругательства, я дал ему обнюхать свои шершавые рёбра, свои выпирающие кости, он долго принюхивался и рыдал кровью, а потом выплюнул странный миниатюрный шар из своих потрохов, и шар  вонзился мне в грудь, присосавшись, издавая технические смазанные звуки. Я, как прокажённый, рухнул опять на кровать, посасывая мокрую тряпку, её принесла сиделка, чтобы смочить мои ороговевшие от взволнованного трепетания губы. Спустя время я отхаркнул волоски с тряпки, и пощупал своими крупными ладонями этот шарик, он исчез, лишь на впалой груди остался рубец.
Мне хотелось онанировать, но я не мог этого сделать при навязчивой гостье. Я попросил её выйти, сказав, что хочу полистать старый альбом с фотографиями, окунувшись в ностальгию, такие просьбы обычно доходили до её слуха. Она вышла, и я занялся этим делом, воображая удушливые битвы ангелов с демонами, изящные тела баронесс, пухлые бёдра простодушных крестьянок, пустые дупла и нагие груди чумазых шлюх... Вскоре я кончил, замазав половицы, и они перестали скрипеть надсадно и грозно. Прикрыв частью ковра это белёсое безобразие, я снова лёг на кровать и стал источать запах мёртвого тела, густой запах, изношенный, измождённый, раковый.
Сиделка явилась поздно, она любила выкурить несколько крепких сигарет на кухне, выпив перед этим куриный бульон, распахнула окошко в полный рост, чтобы воздух вытряхнул из комнаты всю затхлость. Мне было неловко, стыдно перед нею, я хотел выскоблить себя, вычистить, я не переваривал ближайшее присутствие собственных выделений; как-то раз я испражнился под себя, и сиделке пришлось менять постельное бельё, чтобы я мог лечь на чистое, перед этим она обмыла меня, мой член при ней настойчиво съёживался, а на ягодицах выступали мурашки, я дрожал неистово, как листик на дереве, чувствуя себя вырванным из колеи, из контекста будничного привычного существования, обитания, процесса.
Порою вспоминал, как раньше слушал Пьера Булеза, как ходил в драматический театр, сам пробовал писать пьесы, одно время грезил о карьере актёра, но мои истерические приступы явно смещали всякую истероидность, заглушая её удобоваримые всхлипы, тонкострунные и вязкие.
Я потерял нить своей жизни, утончённой, ныне мерзкой, как слизняк на почве. Математика перестала меня увлекать, а ведь когда-то из чисел я складывал фуги. Диссонанс ворвался в дремотную жизнь, разложив её на осколки, впадины и голые ситуации. Мотор забарахлил в грудной аптечке, я почти задохнулся в мареве смертельного театра. Мне не суждено было стать актёром, ибо я мог сыграть разве что в похоронном мюзикле.
Благие намерения потеряли дыхание ритмичного пульса. Ноты грации были замаринованы в пучине бедовых открытий и наитий. Всё цепкое осквернилось и распылилось по чужим сердцам. Плоть моя намокла. Плоть моя иссякла. Сердце теперь в восковом музее лакированных бессердечных зеркал среди безумных чучел, палачей-эстетов и онанистов-интеллектуалов...
Тревожное зазеркалье. Переменчивый святой шёпот. Лилии в грязной воде. Занавески и спицы в анатомии несвершившихся жизненных глотаний. Бритвенное лезвие в моём обмякшем пищеводе. Линейная правда. Прогоркшее семя. Выдохшаяся ирреальность. Из никуда в никуда. Без цикла. Без моды. Без поглощения.