конец 2025-2026. Неопубликованное

* * *

меланхоличная философичность. Будто introitus в домах престарелых. Или весёлая меланхоличность, песенность висельницкая детей, всех отчаявшихся и парящих. Гром отгремел, но торопят по-прежнему, будто в потока тисках, если только тенью в коляске потока действительно сидючи да беспокоясь о тряске или, скорее, и не вспоминая о ней... Легкомысленная софистичность, кем-то напомненная; но зима, и знойность не парит натянуто, томно стоном певучим, изломанным, ломким, суть и не суть комариным и тонким. Гол как отчаяние, а остёр, будто оккам, осечный в словах с отвлечённым. Хлёсткое, упадочное чаяние, но скованное. Очевидно, вальсирующе развивается реквием. С тихой радостью голову пеплом посыпаю и всякого шлю на кудыкин горбатый. Не если — не способна. Приучена к тряске, тень пускается в мутные дали.

* * *

и наконец отъезжает
небо, как фура большая.

Снежной грядой отъезжает —
взору дышать не мешая

больше. Обзор, не закрытый
более небом, являя, —
больше ничем не закрытый,
не захламлённый домами,
дымом котельных, но вряд ли
неограниченный. Да и
что есть простор? Надорвался б
глаз, вдохнув большего, чем бы
мог задержать. Кирпич неба
ли, безнебесныя облачности —
заоблачённости войлочной ли, —
вид одинаково спёртый, и
мозг трепыхается в чёртовом
жгучем томлении, с болью-
соглядатаем с ломотой, вдвое
меньше переживаемой, схожей.

Но открывшееся вряд ли больше.

С тихой радостью голову пеплом
посыпаю, себя заточив под
грудой индифферентных "что если"
и фантомных, как нервы, what ifs, по-
чив безмерно, как если бы, если б...

* * *

по Баху
волнуется рожь.
Ба-бах — и

ор ангелов стройный

проливается скорбью по Матфею грозовой.

В столице северной, среди панелек, —
меленький снежок по Бенуа,
как переливы стеновых панелей
на кухне.

Непроницаемый для внутреннего взора
экран ума нерукотворный, на котором
я считываю со страниц неумотканых
неумолимые, как скорость, строчки данных.

После утреннего кофе
я кашляю, как барабан,
перебором-полудробью,
перекатами-раскатами
сухими, громкими, как шёпот.

* * *

Первые вагоны такие все свободные. Чем дальше, тем люднее; кустистее и буднее. Тем больше кочек и корней, и шишек, и укурышей, и белок медно-околелых. Ведь это лес: кружит сюрреа-лист, не в силах снова к ветке прирасти. И эти лица — люди, звери, птицы одновременно. И дикость интеллигентно-дрессированая в оных — такая отвлечённость... В них,

в этих лицах нет присутствия. Словно высеченные из камня, выартикулированные в этаком художественном плевке помехи на лесном пути, они не в состоянии смотреть; им под силу пялиться, подобно многим неотражающим предметам. Их неотступность и выпуклость провоцируют агрессию яростную и жажду разрушения. В этих лицах нет присутствия. С них нужно острое, гранёное сколоть, с них — сковырнуть глаза; их нужно расколоть.

* * *

небо не выровнено — как потолок. Потому месяц мается, как на дорожке заснеженной, кое-как утоптанной. По очертаниям небо — как крупные перья, одно на другом, внахлёст, освещённые местно. Месяц полуочарованный путь освещает — себе. Больше отчаивается, чем идёт. Сладость бесцельности переживает. Осознаёт, сокрушается, знает, на что и зачем, кто и откуда.

  Особенная заторможенность зимней Владимирской. Чёрная жёсткая пыль на голову, крепкий мертвецкий костяк обитателей местных, видимых больше в магической перспективе. Я хотел бы здесь жить, пока сточенная булава потолочной балки, глазурованная белёным гипсом, не оглушит до отрешённости ветреной междумирья.

* * *

"Ресурс исчерпан" — на зубах песком. Со взвинченностью желчной, не хищнической, многодневи замыленно-циклопной поезд встречаю — или он приходит с таким настроем на подземный перрон и держит в напряжении весь отрезок приближения — в этом меньше расстояния, чем времени, — и торможения пути отрезок стёртый, вычлененный вольно. Но ресурс исчерпан, и я прочь иду от турникетов, чтобы кинуть бабок на кричащий о победе "подорожник", благо что
не против
пластик мой
газпромовский.

"Ресурс исчерпан," — песком в глазах, песчаной бурей в голове. Таблеткой ледяной пустыни под языком. Позапрошлый век да и только.

Корявый нимб над головой, упрямо вторящий залому убора головного, чёрный, и небо говорит: "Отбой."

Ресурс исчерпан. Молот ведьмаков. "Всё действует на нервы. Всё. Останься." О чём я думаю? Таких знакомств я не водил и, мыслю, не напрасно. Тут я заговорил (что?!): на тропе, где кости мертвецов лежат вповалку, сойдёмся в мором траченной толпе теней, на историческую свалку идущей...

* * *

бутафорский, бессрочно подтаявший, точно сгоревший, не до белизны сажи, снег:
часть — белая, будто горчит визуально,
другая — не собственно чёрный, но выглядящий очень чёрным асфальт.

На блёклом и слабом плюс-минус 2D
открыточного вида — вида-открытки
полулежит или полусидит человек:
как в "Изгоняющем дьявола", свёрнута на бок голова его,
напряжено лицо, рот чуть не перекошен, —
тип на поверку вменяемый, только бросается
с растопыренными скрюченными пальцами об острых ломаных ногтях в глаза
зачарованное преходящее —
что-то более тонкое, чем наивная установка и от неё производное.
Он что-то говорит. Но продолжение — в аду.

* * *

Явлению не нужен адвокат.
Читателю — учитель и дидактик.
Хронически разучен объяснять,
красноязычен, голова-схо-ластик,

как гибель, перенёсшая сат-чит-
ангедонию, зае..вшись малость.
Литература не должна учить
и защищать. И ей никто не сдался.

* * *

от коллеги несло
гайморитом и смертью — 
неудобно зело,
притом интеллигентно —

как сухим пердежом
корешков антикварных, —
оно шло и не шло.
Это было нормально, —

ну, несло и несло.
Гнилозубой привычкой,
растворённой десной
от типа несло иже.

Теодор Сологуб
сном забылся тяжёлым,
выводя этот труп
на полях — бедный голем

с полуправдой в бровях!
Смысла было немного
за кургузой спиною;

содержания вяк,
смех, и лепет, и слёзы
не в счёт. Жгучая проза!

* * *

зимой климат тут мягкий
зимой этого года
или только
в феврале
года двадцать шестого
или эта зима не отмечена
годом — частная

я начал отстёгивать звучную монету внимания тому, что зимы
тут мягкие, или эта зима — моя частная — мягкая. Как ни
случись в ней, погода не жжёт холодами, морозцем.
Тут тихо, и тишина ломает снег в полёте — может, тишина
сама летает, — снег уплощается, тончает,
онемевает, делается чувствительным к давлению.
Наверное, влажность спала.

* * *

Куда, куда вы провалились...
Как бы под землю провалились и
не выбрались — не выплыли, не сплыли.
А на земле опознанное — вы-
не вы. И, вероятно, раз не всплыли,
не выплыли, не выбрались, уход
немыслимый ваш, быстрый и непыльный,
прозрачный и бесследный, словом фнорд
поименован шёпотом-дуновени-
ем ветерка лишь может быть. Куда...
А вы куда? Откуда? Вот ведь тени
изменчивые. Вечно вы сюда.

* * *

На гололёде кафельном морга
витиевато снежинки сухие танцуют.
Видишь на мне ритуальный тулуп и галоши?
Этого нету на мне, а ты видишь.

*

Академическим будничным тоном
я отвечал о вещах-одноклетках.
Между тем, эта музыка — музыка Джона Кейджа —
самая естественная музыка на свете.

* * *

день и ночь пробки, пробки тут.
Направление проклято —
Василием Тутанхамоновым.
Энергетик нон-стопом.
Это как плохой кофе,
только лучше — наверное,
вероятно, не верю и
всё равно.

Сосны красные сверху — в цвет
кирпича по соседству — жест
короеда широкий —
под стать Васе Тутанхамонову. Тот был очень хитёр, пофигист, и за это его прозвали Васей.
Эти красные сверху сосны,
с шелковистой корой обветшалой.
Жест большой широты короеда —
штукатурных дел мастера —
из Венеции, как погляжу. Северной.

* * *

даже если смотреть не отрываясь
энный объём времени,
картина ночного вида менялась,
вращалась стремительно:
облака неслись, как бледные
бело-серебристые автомобили;
медленные салютные звёзды
авиалайнеров врывались
в поток ночного неба.
Насколько это устарело — смесь
высокого и современного.
Да и небо отходит, как обои.

* * *

я, как тупой или философ,
как чучело или как трагик,
или чрезмерно умудрённый практик, тормоз,
торчал в проходе
полупустого-полуполного салона
сто девяностого. Я давеча зашёл
в сеть свежей прозы. В ней, как рыба,
забытая в сетях, с застывшей миной
кривой, в обложке мягкой
лежал небрежно Достоевский; никого
не удивишь сегодня
ответственностью перед
законом, и незнание не давит. Словно продавец
из мягкой кожи в сети у метро,
дежурный и бесцельный, я стоял
в автобусе меж кресел
пустых и думал,
опустошённо песни пел, подвешен.
От остановки путь направил в переулок.
А в переулке — вот так запросто — Карфаген.

* * *

город просолен: боты, пальто,
солью осыпанная золотой —
февраль на дворе,
                но ничего, —
медуза извилин, — почище авто. Химчистка
               и чистота — миг и тлен.
В столице рис дорог и хвор; но взамен —
случайный закат, запирающий дух,
да висельника эйфория, вполух-
а третьих лиц песнь издающих звучать —
на гулких своих перепонках печать.

* * *

не то апатия неофита на рынке, не то что-то слишком высокое для умов-землянок. Втыкаю
в податливую глубину; это грунт или торф, тлен отходов осклизлых или месиво плоти в ударе распада,
не знаю и не разбираюсь.

* * *

весна. Насрано. Что-то о-
живает, но, очевидно, не то.
Свеже-зелёные и антиснегом
на голову — экскременты весны
диссоциативные тут и там.

* * *

во взгляде утром — неидеальная пустота, перерыто-изрезанная земля, —
как кусающий слизистую недосып. Нет, чтобы всё позабыто да каждый забыт.
Но не даст. Не забыто. Не завтравленным зверем углы пентаграммы режет глаз —
изъязвлённый, и неотражающий, и любопытствующий серый как самостоятельный вид.

* * *

ископаемая весна.
Пряма, нехороша, груба.
Под кожей своей, в себе.
Без пяти
прозрачна-просматриваема, неясна, —
как сквозь бубен кожи, пузырь окна.

Ископаемый дух весны
задубело-заветренно-окаменелые тусклые сны
наблюдает которое ты-
ся-че-ле-ти-е — будто ви-ся-чи-е-се-
ми-ра-ми-ды-са-ды-а-ми-
тис. Русановская. Из окна —

поля крыш сортировочных центров,
вечномокрый винил проезжих частей
территории склада. В полях крыш на нет
неохотно сходящий
исчезающий немалочисленный
вид —
бледный мартовский снег-подлец.

* * *

наблюдатель, и право имеет.
Без пяти минут правовед.
Он садится в сани, умеет.
Раздвигая привычный жест —

до широкого. Он не умеет
другим. Жёстко и кратко — как месть.
Краснокнижная чёртова редкость,
будто палец, а может, перст.

Часто не отличишь доширак от
сублимированного бушидо.
По запаху свежезаваренной
субстанции каждого. Так-то
отличишь, но неважно — ни до,
ни впоследствии. Проще пареной

репы: неисправимо дерьмо.
И пускай светит номером месяц —
три шестёрки, — и ржавым бельмом
на сгоревшем лице, как Нимезис

во плоти, — головы не клоню.
Иду ровно и прямо, как тезис.
Ну, а тезисы, сука, не пьют,
и в кабак им плестись бесполезно.

* * *

спутанное сознание
спутанная трава
густо-зелёная стоя над
которой ты будто лежишь в ней

мажет трава ты размазан по-
над-в ней размазан как кровь
красное на зелёном красное
вперемежку с густо-зелёным

* * *

Индивид, — не человек, отнюдь, — человек — тупо образное представление
в кренящейся экосистеме мифа, — индивид меняется к худшему, —
что-то вроде легчайшей, шоковой, неописуемой деградации в дуновении
ветерка? Ветерка. Индивид — шумный, дурный —
бессмысленный и беспощадный мажорно-жестокий аккорд-закон.
Мусорная, несносная особь. Для чего мне возможность его наблюдать?

* * *

лепестки
розы как
облака
на оси
воображаемой крылышкуют
на лугах
с глазами кроликов — а хули
нет — отдыхающие горлышкуют

это кайф
это крах
евперии — имропы — и пропов — закат
корабельные розы
срединного мира
не вовсе мира — или не
совсем мира — но
мира — марино-минора.

* * *

средства не захолдированы в ритейл,
но халдеи тут ни при чём. Чип и Дейл
не приходят на помощь, но будут быстрее
Уралсиба поддержки. Невесело реет
старина Роджер над твоей палубой древней.

* * *

не Абрау-Дюрсо, но Дерсу-Узала,
не Чилам-Балам — Балала-балала.
Не шуми — не играй. — Трын-трава — трын-трава.
Валдайская улица — Валдайская 2.
Не маршрут — франшиза. Переборы бабла —
частота неслышная — мусор и гладь.

Эссе

Импульсивность — интуитивное и/или открытое, осознанное проживание тщеты.

Закона сохранения энергии не существует. То, что называется законом сохранения энергии, — простейшая дуальность перманентного-имманентного. Энергия не задерживается во временном; ничто не имеет начала.

Закат явления и прорыв, а всякий прорыв — в неизменное, — протекает в форме прогрессирующего дебилизма, утраты умения, упадка того, что было наработано, и кажется деградацией, не прорывом.

Абстрактное максимально реалистично.

* * *

Пряжка в районе новой Бастилии.
Жить тут и радоваться неумышленно
больше похожему на возвышенность
низкому, цепкому, пепельно-синему.

Катится или заходит в обманчиво-проницаемую
речную муть-тьму на закате
каждый раз моя голова, напоминая
склонённую и неподвижную Марата.

*

как труп под боком, с массой отступлений
и предысторий в голове оленьей,
с журналом толстым толков о последней,
и любопытно(-)выдающейся намедни,

проспав две трети белонощных бдений
медитативных, в старчески-недревнем
подпитом беззазрении, незло, победно

благоухает и сверкает наш
пердящий разложением коллаж
архитектурный спаянных строений,

зазубренный личинками беззубо
и внятный только бабочкам, залитым
в фасад — в нём обитающих небрито,
почти неразличимо, точно скупо.

*

Прекрасный и негармоничный город.
Сиамские близнецы строений
несхожие. Смелый коллаж из отборного
историзма с элементами нео-
готики, анахронизма стимпанка —
читай, петроградского модернизма —
и выпотрошенной или прокопчённой
гнильцой бытовой до затрапезья
классики разных сортов. — С бабочками-
великанами, замурованными мимикрией в фасады.

* * *

Предатели! Погибла "телега".

Зовите вещего Олега.

Поднимите ему веки.

2

Цинизм, мизантропия, губы красные, тонкие, как раны или рыбы.

"Не ори." Навигатор тупой. Слава огу, не эти слишком энергичные, захлёбывающиеся оправдания Мирэй Матьё.

Кальян, посиделки, хлеб, эскапизм...

* * *

весна похожа на протечку,
когда присел, открыв сбербанк,
и на загривок брызги мечет
не то потолок, не то труба.

Набился в уши кал басовый,
ебашит гангста-говнобит.
Кому-то наверху херово.
А может, он того, убит.

* * *

как огонь нерукотворный в лампадку, пожирающий тупое благозвучие,
самоё себя, поскольку молод, молод, и чертовский голод, и другое,
по изнанке век и черепа энергия сходила, повторяя аутично:

За иллюзией благозвучия ничего нету, в лучшем случае;
контркультурное косноречие, исполняемое предтечами.

А ещё там — сила, воля и выдержка наблюдателя,
как сегодня сказали бы, не полого, с идентичностью, —
это мягкая рыжина заходящего солнца, согретая в руках рудракша.

* * *

день поседел от искусственного света.
Угас восторг искусственного интеллекта.
И, глядя на нестройных близнецов несхожих,
но сотворённых слитно, восклицаешь: боже,
история! — вот дом, в котором ждут всегда.
...Как мошкара, стояла летняя тщета
над Петербургом, праздное memento mori
вытряхивая на ассиметричный город.

* * *

Сегодня погода
диссоциативно-хороша,
недурна, точно выделенная из последней, среда —
если хочешь, конкретно природа. Посылаешь, отдать
не успевая себе, отчёт в никуда,
что можно любить облака,
желать облака, как человека,
закатные панические нотки, ко всему, тонко
усиливают чувственность облаков. И наверняка,
раскрыв облака, увидишь
машущего
в меланхоличном приветствии бога.
Подобная красота
отчётливо диссоциативна. Таков же город. Всё говорит,
ты тормоз, раб божий, который застрял
в минуте, секунде, доле секунды и далее,
от среднего к малому, и лучше бы поторопиться.

* * *

симфоническое фортиссимо близко трубит — сопровождает в пути
когда еду в открытом шлеме на тридцати пяти
дымовой лепниной античненькой герметизируя слух

не фортиссимно — пьяно, ну, меццо, совиное "ух"
на поверку, — тем более, совы не то, чем кажутся, — на крайняк
зато в Колпино, на

или где-то в районе улицы Труда, трупы дают себе труд разлагаться
Карла Маркса, улица Карла Маркса, Карма Маркса

* * *

диссоциативно-зелена трава,
красива или редкостно уродлива,
снова диссоциативно-зелена трава;
ударяешься о вязкость, рыхлость, движение-в-себе фактуры
почти листка травы, пускай травинка
как щит, плотна, заострена, враждебна,
отшатываешься от зеркального щита, не
успев шагнуть в траву и даже толком
вглядеться в эту зелень. Между тем, детали
поверхности травинки выглядят наростами
и откровенными уродствами. Лопнувшая грозовая апатия
становится гигантской шевелящейся
инсектовидной массой экзистенции.

* * *

от кожи куртки тянет мускусом, и тиной,
и шматом мяса деликатной прожарки,
играющим анималистическими оттенками,
и солнцем синим, морем жёлтым, виноградом крупным, пузырями
другой земли. Куртка может мимо пройти, не
найдя своих плечиков костяных, не заговорив.

* * *

лёгкая диссоциация — смутная томная тонкость. К чёрту тело и сознание: что наверху, то и внизу, — дело в единстве — во множестве, которое не просто отрицают; не в единообразии, но больше в земле, что waste(d), в отдаче той, что не дала ничего и которая пепельным цветом красна, и не вылепит нас из глины. — Лишь горячий лён диссоциации, — этот, как ни тяни, не порвётся. Но, вкушая меньшие зёлы — с неудовольствием
 смакуя малые зёлы — без малого лет сто как малые, —
 о себе говоришь меньше, чем не говоришь,
 но оно бесконечно мало.

* * *

путешествие со Смольного на Бухарестскую
со случайной тенью радищевского путешествия;
пожимают плечами бордюр и поребрик, не думая
кидаться друг в дружку гранитом, бетоном да клумбовой
трухой. Всё кончено; не увлажнится земля вдохом душным и глинистым.

* * *

отличный спальник. Крестовский.
Прикольно звучит. Крепко. Просто.
Б-г — де-садовский либертен.
Альтруизм в вакууме — в безлюдье безлюдном.
Заикается
в незнакомой тому обстановке
детсадовский Диоген.
А на речке на Чёрной
грозовая апатия
взор ноль законопатила.

* * *

на человеке можно играть,
как на фо-но, но
ларчик как-то открыл — и, глядь,
весь твой клавир — в говно;
не темперированный, само
собой, — Парфенонова пасть,
или вроде того, — на такое фо-но
не взглянет мушиный князь:
плесень оттенка, сочти, не того,
иже, считай, никого,
за исключением Б-га, итого —
масштабно-слоумошное etcetera
диссоциативное: раз,
и два, и три, и... — регресса игра.

* * *

я назвал бы усталость, вот эту, в единственном роде, роковой; не хватало вдобавок горячку пороть и экзальтировать да экстатировать. Льётся зима, и охотники Брейгеля, как мошкара, неприметны. А потом была эта безудержная дрочь-чума и камлание чувств в бескровной среде потребления.

* * *

он говорит, что он философ,
а он лишь круглый идиот,
в каком-то смысле будда. Вот он,
вставляя с силой ногу в стремя
перил перрона, вскользь глядит, как
толкает нехотя путеец
конструкцию по рельсам. Стоп.
Ведь это музыка Сен-Санса —
дизайнерская паль-пустышка!
А это сам Сен-Санс. Приплыли.
Разбились о ничто. Звездец.

* * *

Лицо, выдубленное
утомлением
ледяным, пустотой, изошедшей из
состояния опустошения.

Тонко выделанное —
импульсивно и резко, с молебнами,
с подношением
тени бледной, хранящей забвение.

* * *

Ваша старенькая "соната"
дребезжала почти виновато.
Может, рукописи не горят —
тлеют тихо и шепчут, что не разобрать.
Для кого-то, а равно чего-то старение —
то ли тень, то ли образ бессмертия, бренныя
тишины, страсти бедных людей
укрывающей столь же бесстрастно,
и не сухо, но сухонько. Где
протекают весёлые дни безучастны?

* * *

"Со святыми упакуй," —
предложил. В ответ мне: "***."

"Тут тебе не Сдэк-пэк-фэкс.
Растворимый фейерверкс."

"Излечиться до больного,
сударь, стоит дорогого."

Между строк пожал плечами
и рассыпался мощами,

и ищи меня, свищи,
как в столице красной щи!

* * *

А теперь

эти сила и хрупкость античная чувств
о пору потребления

содержащую как расточительность так и умеренность иже смирение

А теперь
и всегда и вовек эти воля и ломкость античная чувств

эти сила и хрупкость мечтательные
наконец этот хруст

металлический

* * *

где-то на лавочке сплетню толкают
где-то толкуют русскую речь
ожегова поутру не находят
пьяная лавочка девичья память
высохшая подножная желчь

* * *

Прощай, немытая система;
письмо и речь, — для тех, кто в башне, —
но в башне — никого; для тех, кто
сидит в ней, в башне, выше всех. —

Мой нравственный закон снаружи,
разыгрываемый, как шанс
непостижимый, раз за разом.
Бесчувственный, тупой предмет —

в себе. Антиксенакис неба
звёзд. Сумрачный шалтай-болтай.
Оно издохло. Бог в нём помер —
хоть ускоряй, хоть расщепляй.

* * *

прежде чем впасть в размеренный ступор
и постукивать еле слышно,
потому как редко и тише,
настоятельно тише потока,

и над ним, светофор полосует, —
Джейсон Вурхиз в ударе коротком,
без замаха "воздам" былого:
умирать ему то ли не ново,

то ли ново, — он знает лишь Кантово
или вроде того. Полупохер.

Нажемчуженные нити Вантового.
Драгоценные брызги не сохнут.

* * *

кисло тлеет то, что не горит.
Это так бессмертны мы или они.
Герметическая зелень сыра шамбри.
Непонятные, точные, честные сны.

* * *

Уют появляется там, где не жди перспектив;
уют — это вроде подвала, пропитой, прокуренной норки
в огромной, чудовищной толще земли безнадёги;
в конце не маячит пустой белый свет и what if:

ничто, никогда, ни за что. Безвидность и пустота.
И стройка социализма. Стена из мечей. Ливень. Ангедония.
Прибавь так называемые развивающиеся города
в пустыне. И всадники апокалипсиса с посылкой придут, как родные.

* * *

настолько тупые, что
волнуются от любопытства,
возбуждаются
дикой
нуждой
познания.
И ведь познают!
А свет спускается —
свет только спускается.

* * *

природа, публика, губа...
а нет, губа не дура. Бан
губы понятен: вкусовщины
неведом натиск ей пассивный

и вездесущий. Утюги
летят на юг в июле русском.
Тут наступай или беги —
никто не различит, и пусть их.

* * *

Сплю на ходу. Почему я вышел? Куда и зачем я иду, я знаю и помню. Но я хочу спать — без пяти минут сплю. Святая минута, ты — остров среди пустоты, посреди моего отсутствия; нет никого — только ты; я к тебе не прибьюсь, не прибьюсь.

* * *

в воздухе и на полу балкона —
чёрная смородина дождя.
Впору незаметно двинуть кони.
Хватятся ль дождя? И ведь не жаль,
что не сразу вскроется пропажа.
Ну, а вспомнят — порастут быльём
страсти наблюдателя, однажды
тусклым воскрешённые огнём.

Даль светлеет живо, кротко, дерзко.
Солнце кистью мажет неблака.
Мозг подпорченным орехом грецким
реет неподвижно, как строка
сбивчивая круг ломает. Триллер
или сюрреалистический пейзаж
ранний, отступающий на вилы
дадаизма, сразу и скаж...

* * *

как часто слышу и негоже
и лепо паки повторять
и выкрикнуть я уже тоже
о неутешный звукоряд

но не скажу чтоб не нарушить
и мимоходом не унять
скучающую как кормушку
мещанскую билягодать

* * *

Шушары зыблились, как листья на крупном дереве, своим явлением разъевшем "клетку" панельки, и каждый — дверь и лишь потом окно.

* * *

Ладно бы демоны, эти даже не черти. Кто разберёт их? Парадемонология? Но это всё переборы о погоде — что называется, занять перо.

* * *

Привет, немытый старый фонд. Тут Достоевский
улитку-речь подкалывал своим пером,
старушку поторапливая, вероятно,
но рукописи говорили об обратном.
Да, рукописи говорили о другом!
Хорош пенять на речь, пинай бычки на Невском.

В колодцах старофондовских, от слёз окошек
в разводах разноцветных, смрад и лютый стыд.
Ох, люди бедные, когда бы вы узнали,
насколько в посткино артхаусном застряли.
Путём загадки, в окружении корыт
разбитых движетесь, бессмертные наркоши.

* * *

замшелый дачник, что в бегах, но не поник, был неразборчив в отношениях с природой. А обитал он в сером городе цветных, который, на минуточку, разбит на Охте.

* * *

это полный ноль, нет, полная луна
настроения, — полнейшая херня

*

и смерть тяжёлым, чуть вальсирующим шагом,
как после ужина, идёт за саркофагом

*

лишь бы эта вся гора не поехала к херам
замок, на века как будто, а практически барак
на бараке

* * *

   Niemand knetet uns wieder aus Erde und Lehm... (c)

Пить дрянной кофе. Платить за дрянной кофе.
Благодарить козла, с которого молока.
Козёл говорит: Зэ ма йеш. Вот такому учат быть благодарным.
Для кого-то он бог. Траченая земля,
земля безрукая, благословенна будь.
Запор твой тихотрескучий — как шелест дождя.
Кроме него, никого или вовсе
никого. Идём в пустоте, спотыкаемся об
остывшего и безразличного делателя вещей — ныне бомжа
в своём отечестве-королевстве. Киснем над бумажным стаканчиком
на неосвящённой земле. Пару раз в год земля поносит — кого, не разобрать.
Мы же, которые выше и громче, не то индифферентны, не то блаженны —
Китаю под стать. Приди, отопри наш край,
или, ладно, не отпирай. Я сам подопру.

* зэ ма йеш (ивр.) — "что есть"

* * *

Я доставляю продукты: продукты питания,
продукты распада. Вопрос философский свежести
не вопрос, когда буднично жмёшь руку жизни и смерти.

* * *

город-отдохновение, город-вода; летаргическая строгость карнизов ступенчатых. Душно, пахнет смородиной чёрной, чуть погодя — через время или пространство и время — раздражённо-восторженными корешками собрания Ломоносова.

 

   2025-2026