Пела, любила до срока и не спасла...

***

I

Пела, любила до срока – и не спасла,
пелся, любился до пепла – и вот оставил;
входит огонь разрешённого ремесла,
свет безымянных вершин, тонкорёбрый павел;
– Видишь, – твердит, – весь ты чванное имя льда,
я же – бродячая сила, певучий промах,
воздух пчелиный в его золотых проломах,
пьющий облом, не живи, не живи сюда;
вот наплываешь – руда, говорю, руда,
кровь напирает, застенна и тонкогруда;
свет ли во мне из какого-то «никогда»,
вайб вознесенский осеннего «ниоткуда»;
стану ли рот подзашитый зыбучих лис,
сам-литпроцесс, густота мелового блуда,
в травле живаго зимы дорогой борис,
лета запечный андрей, молодой иуда;
– Станешь, – твержу, – и бессмертник шумит, хорош,
вместо ночей беспилотных, у страшного сна украден;
выстрел ташкентский, с чужих говори подошв,
ад, овевай, доверчив и винограден

II

Так говорит: «У Лосева фигня – “на дыбе из вонючих потных тел”,
армейский вайб, заплесневелый жуть, фу, стихогрязь, неможно так писать,
а я другой, и свет упал в меня, ташкентский свет и горный чистотел,
цветком растущим обнимаю ртуть, земля мне мать и высота мне мать».

Так говорит: «Высоцкий кличет: “Зин, сходила б, дура, лучше в магазин”,
вот надо бы в стихах весь этот быт, вот этот персонажный, ролевой,
но я не то, я вечный, горловой, цветок-дурак, растущий из низин,
воденниковский ранний первоцвет, и смерть во мне цветёт дурак-травой,

я вишня в костяном её нутри, я у неё на вайбе – буйный лось,
я был никто до этой встречи с ней: ночной зверёныш, колосок утрат,
как жарко пелось у неё вчерась, как тайно танцевалось и цвелось,
я всё забыл, иуда и балбес, и растворил тебя, вскормивший брат;

тебе взболелось: я ещё приду, ты ждать собрался до конца времён,
а я отпал, я в будущее тёк, весь черноречь, залёгшая вода,
как Новиков – небесный строчкогон, страданья перегонный граммофон
туда-сюда, туда-сюда».

III

– Скучно о смерти, она – неуёмный транзит,
беглый тюряга, ночной гастарбайтер без правил, –
детский шиповник в огромное небо сквозит,
свет носогубный приходит по имени Павел

III

гронский цветаевой шепчет:
– иди с вершин,
как мне вчера танцевалось, цвелось и пелось,
здесь я – доверчивый брат, астеничный сын,
там – огневая трава, погребальный эрос,
с пеплом любился, пил из твоей земли,
был говорящий мёд, очумевший пепел,
смерть отходила враз, молодое «пли»,
весь я теперь доверчивый мене текел,
тьма дорогая – мать и земля мне – мать,
сколько их тут – виноградников и домкратов,
глиной целован, мы насмерть, нас не разъять,
я подхмелевший иуда, больной саратов;
вся ты в сосце клювокрылом цветок утрат,
свет мой во всём, и неважно, кто я;
лесом иди, каждый молочный брат,
садом шуми, вскормившее и лесное

10-11 августа 2026 г.

***

боже мы все розокуст
вот укол – и кровь я
тьма заболоцкая на глубине груди
ангел свободы спасите суркову софью
софью суркову софью освободи