Интеллектуальная эссеистика или почему игнорируют

вопрос Юрия Семецкого?

В ходе личного разговора с уважаемым Юрием просквозило неудовлетворение отсутствием реакции на просьбу прокомментировать мои эссе сопровождающие «Праймериз».  Всего два человека резко положительно и резко отрицательно отозвались о них, а остальные предпочли промолчать.

Но видимая реакция не есть мера воздействия текста.  Пятьдесят комментариев иногда кажутся более убедительным свидетельством жизни, чем пятьдесят молчащих читателей.  Мы ничего не знаем о молчащем читателе.  Литература существовала несколько тысяч лет почти исключительно в пространстве, где автор не знал, что происходит с его текстом после встречи с чужим сознанием.  Тем не менее здесь возникает занятный парадокс.  Чем проще текст переводится в немедленную реакцию, тем легче вокруг него возникает разговор.  Любовь, смерть, измена, котики, войны – все просто и понятно.  А интеллектуальное эссе ведет себя несколько иначе: оно нередко не подтверждает имеющуюся позицию, а слегка сдвигает ее.  Возможно, интеллектуальная эссеистика находится в странных отношениях со временем.  Ей часто требуется отсроченная реакция.  Анекдот должен рассмешить сейчас.  Полемический выпад – немедленно разозлить. Лирическое признание – вызвать сочувствие.  А мысль может совершенно бессовестно ничего не сделать с человеком сегодня, чтобы через месяц всплыть в другом разговоре и вдруг оказаться своей.

Но поскольку проверить воздействие текста через триста лет Юрию будет несколько затруднительно, прошу читателей ускорить естественные процессы и отозваться еще при жизни экспериментаторов.


Автобус возвращается в Чайна-таун из Атлантик Сити.
Гид стоит у входа и объявляет: «Никто не выйдет
пока не заплатит восемь долларов чаевых».
Вдали птицы беззвучно летят по небу,
тяните свою лямку, вы ее тяните хоть и летите,
преображая небо независимо от человеческого восприятия,
балансируя между сознательным и бессознательным,
как моя любовь, которая только случится через много лет
кровоточа от неведомых ран, покрытая шрамами…
А иногда покрытая поцелуями, только это и имеет значение, шифрограммами,
миллиграммами, развязанными бантиками персиковых лямочек,
анлокнутыми чулками, а стихи слабые, слабые самые.
Вокруг нас – шум торговли,
деревья, сверкающие электрическими звездами,
много обещаний близости, исходящих свыше.
Чтобы стать подобным богу или фее,
нужно сначала научиться обходиться без еды,
а мне не хватает денег на обед; это не секрет, что отказаться от такого удовольствия как бейгл с джемом
мало кто может, и снег, выпавший ночью на Пятой авеню на ангелов, торгующих рождественскими елками у метро – у каждого над головой нимб, суматошные,
пересчитывают мелочь замерзшими пальцами –
видит, но не позволяет гадать по замерзшим ладоням.
Ты помнишь, как впервые открыл мне рот?
С тех пор я не перестаю петь, и ты тоже.
На шоссе в северной части штата мертвые олени, наполовину занесенные снегом,
глаза в упор смотрят на проезжающих мимо убийц, на дорогах красные таблицы
как красные щиты авиалиний,
наша большая любовь выдумывает интонации,
тебе кажется, что я говорю по-английски,
а я говорю на ломаном английском как та бедная студентка; в девяностых ты учился,
а я училась позже и с тех пор ты следовал за мной повсюду,
как ангел-хранитель, злейший враг.
У кого-нибудь из нас есть настоящий дом?
Даже Конфуция выгоняли из каждой страны словно бродячего пса.
Ты мой дом, ты как елка идеальная со всех сторон,
ты бы увидел по дороге в бар “No Bar” на нерастаявшем снегу собачьи экскременты, напоминающие цветок или два пальца указывающие в небо и сказал: «Святое дерьмо!»
Поэкономнее с деньгами пока не получу диплом.
Мы скоро с тобой познакомимся, несколько десятилетий,
ты придешь из коммунальной квартиры в мое столетие, понюхай океан в моем мозгу, возлюбленный мой, куда ты идешь?
И я иду туда же через совершеннолетие.
Твои поцелуи учащаются, я пишу странно, а я хочу писать странно, мы всегда вместе и эротическая энергетика важней всех литературоведений.