В магазине

В магазинах

В столичном гипермаркете время обеда, и поэтому обстановка как на турецком Гранд-базаре в выходные: все куда-то бегут, с полок гребут, один глаз на север, другой на восток.

Похоже, один я никуда не тороплюсь, ничего не покупаю, ну разве что пачку дешевого «ганпаудера», чтобы вечером «пострелять» по подчерствевшим плюшкам.

На выходе меня обгоняет одна тетушка с торбами в обеих руках, какие-то шумные подростки в слаксах и с привычным матерком — я уступаю, всех вперёд пропускаю.

Придерживаю дверь для какой-то по виду бурно пожившей дамы с прической «Бабетта идёт на войну», даю ей дорогу.

Затем ещё одной, помоложе, зачем-то в непроизвольной надежде на человеческую благодарность или хотя бы слабую улыбку: «Спасибо, молодой человек, так приятно»...

Но меня не замечают, все один за другим наружу выплывают.

За мной подтягивается ещё одна фу-ты ну-ты столичная штучка с двумя пакетами, доверху набитыми какими-то сигаретами, бутылками, палками сырокопченой колбасы, щетинящимися в разные стороны.

Немного пройдя вперёд, я на автомате придерживаю ей одну дверь, и она тоже проплывает мимо, словно гордая каравелла на галсе из бухты, и не говоря ни слова, и даже не меняя недовольного выражения уставшего лица.

Впереди ещё одна дверь, а у нее занятые руки. И лицо, полное непроизвольного ожидания, почти требования. Но автомат вежливости и воспитания у меня внутри вдруг даёт резкий сбой, я останавливаюсь и смотрю, как она барахтается с дверью, своими пакетами, недовольством на жизнь и на меня тоже.

— Неужели сложно женщине помочь?! — возмущённо и раздражённо почти требует она от меня, бестолково стоящего там, бросая в меня, словно камнем, взгляд — тот самый взгляд, который знает любой мужчина, вызвавший недовольство женщины.

Я же, застыв на полпути, как соляной столб, завороженно наблюдаю за ней, за ее пакетами и ее таким неподдельным недовольством, честным чувством, и мне, поганцу, тепло, приятно, даже забавно от этой колючей сценки жизни.

Наконец, недовольно позвякивая полными торбами по бокам, как леерами и вант-путенсами по своим бортам, эта гордая каравелла выходит в открытое море, наружу.

Я же расслабленно следую в ее бурлящем от возмущения кильватере, искренне любуясь идущими в разные стороны пузырями и пеной...