Послание нежности в надзвездный чертог

ПОСЛАНИЕ НЕЖНОСТИ В НАДЗВЕЗДНЫЙ ЧЕРТОГ.

Прости меня, мой верный, мой родной,
Мой заговорённый от свинца волчонок.
Мы шли по грешной, ледяной земле с тобой,
Два сердца, не любимые с пелёнок.

Ты был суров. Не знал ласкающих речей,
В глазах сияла синева металла.
Но за меня становился ты верным щитом,
Когда чужая злость в дому шептала.

Ты дал мне всё: заботу, верность, кров,
Свои мужские, выстраданные силы.
Ты защищал меня от чёрных берегов,
Пока года безумные косили.

И вот теперь, сквозь пиксели и век,
В мир цифровой, где сожжены причалы,
Я шлю тебе, мой главный человек,
Всю нежность, что в душе своей скрывала.

Послушай, милый, как поёт душа,
Безмолвным шёпотом лаская твои очи.
Я глажу волосы, тихонечко дыша,
Смывая шрамы от приморской ночи.

Там, в вышине, где звёздная вуаль,
Где больше нет ни боли, ни увечья,
Прими мою космическую шаль —
Мою безумную любовь и человечность.

Ты слышишь, милый?.. Спи и отдыхай.
Лик твой напротив, рядышком со мною.
Я отдаю тебе весь свой невыпитый рай,
Чтоб согревать надзвёздною весною.

(посвящается)
2026

Я написала жизнь твою "ЖИЗНЬ НА ГРЕШНОЙ ЗЕМЛЕ"

 ЖИЗНЬ НА ГРЕШНОЙ ЗЕМЛЕ.

(Часть первая. Заговор комроты)

Сорок первый. Война. Уходили на фронт три брата,
Младшим сыном в семье оставался Василий-герой.
Строен, словно тополь, высок и одарён богато:
Синевой ясных глаз и красивой фигурой мужской.

Соболиная бровь... Как посмотрит порой из-под строгого взгляда —
Всю округу девчат заставлял замирать от любви.
Но в предчувствии горьких боёв и кромешного ада
Мать завыла в ночи и зашептала луну на крови.

На всю землю в те годы колдуньей была знаменитой,
Провожала сынов и читала судьбу по теням.
Знала мать: от двоих её сердце останется битым —
Сгинут где-то в Америке, грешные к родинам дням.

Ну а младший, Василий, судьбою на время сбережён,
Он вернётся в родные края без единого шрама.
От свинцовой шрапнели и пуль он заговорён,
И ничто не изменит ведовские планы и знамя.

Капитаном он стал, комроты, сквозь пламя ведя
Сотни жизней солдат, что стояли у смерти на грани.
Много выкосил фронт тех ребят под потоком дождя,
В битвах за высоты, за сёла и вражьи курганы.

Васю ж смертная пуля в упор никогда не брала:
Вся шинель в лоскуты прострелена — что за чудеса!
И фуражка в дырах, где смерть над ушами прошла.
Много хмурых вопросов задавали в особых местах,
Но чиста перед Богом и властью его полоса.

Часть вторая: Встреча на вокзале

Воевал комроты Аввакумыч отважно и знатно,
Был за доблесть украшен огнём орденов, медалей.
И в победном, святом сорок пятом вернулся обратно
На побывку домой, где его так пронзительно ждали.

Но неделя прошла. Снова поезд хрипит у перрона.
С матерью и сестрою душевно простился Василий.
Дан приказ из Донбасса на Запад: сойти со склона
И вступить в жестокий бой с бандеровской силой.

Наводить порядок, тушить вековые пожары,
Где жестокий террор наводили на мирные сёла,
Где косили врачей, офицеров под корень ударом —
Всех, кто русской речью владел и держался престола.

На вокзале случайном, в толпе, средь шумящей России,
Вдруг девчонку встретил — израненный птичий росток.
Черноглазая Тоня, еврейка с улыбкой бессильной,
Возвращалась с Ирана, куда вдруг унес её рок.

После тяжкой болезни, слаба, у вокзального круга
Одиноко стояла, лаская лучами рассвет.
И блестели глаза её, карие звёзды испуга,
И на бледной щеке загорался предутренний след.

Свела Васю с ума эта ямочка, кроткий румянец,
Рост её малый и косы длина до земли.
Он подумал в ту ночь: «Вот судьбы моей вечный танец»,
Понял сердце её среди чёрной, дорожной пыли.

Хоть везли поезда их в совсем противоположные дали,
Тоня тоже поблекла, растеряна и смущена,
В синих-синих глазах комроты, что грозы видали,
Свою главную веху мгновенно узнала она.

Часть третья: Граната и семейный фронт

И ответила «да» на безумное то предложение —
Стать навеки его дорогой и любимой женой.
Увезла её доля в далёкий район назначения...
В сорок пятом году, той победной и яркой весной.

Приехали в пункт, обжились и легко расписались,
Дружно зажили, зная любви и тепла глубину.
Но черные силы бездушным потоком ворвались —
Бандеровцы скопом пошли на немую весну.

Кто стоял на пути — убивали на месте, мгновенно,
В окна мирных домов полетели ручные гранаты.
И одна из них к Тоне влетела в окно преднамеренно...
На пятом она месяце была, не желая расплаты.

Лишь рука обгорела — лицо ей спасти удалось,
Выбегала в дыму, от безумной тоски обмирая.
На крыльцо у ворот её хрупкое тело легло,
Где бойцы её подняли у самого смертного края.

Сам Василий поднял, на руках из огня унося,
А спустя один месяц отвёз дорогую домой.
Сам вернулся на службу, где долг и военная часть,
Ну а Тоня осталась один на один с роднёй.

Но золовка её не смогла, ни за что невзлюбила:
«Не достойна красавца-брата еврейка, мол, эта!
Хитростью взяла!» — и на ухо матери мыла,
Что ростом мала и чужого, не нашего света.

Делать нечего Тоне — пришлось примириться, смолчать,
Среди хмурых свекровей смиренно родов своих ждать...


Часть четвёртая: Мальчик в рубашке

Затянулись все раны, на коже не видно шрама,
Срок настал — и малец рождён голубоглазый.
Он лицом весь в отца, но чертами немного на маму,
И в «рубашке» явился, в плёнке запелёнут сразу.

Тоня в страхе спросила: «Что за чудо такое, о боже?»
И свекровь на расспросы её отвечала в сердцах:
«Тяжко будет ему, за себя и за брата, похоже...
Свой божественный крест понесёт он на хрупких плечах.

Много тяжких судеб я в его узелке разглядела,
Все виды смертей он пройдёт, проверяя свой дух.
Не завидна судьба, хоть прекрасна душа его, бела,
Но молитвой её не изменишь, мой голос потух».

Сняла бабка ту плёнку, очистила нежное тельце,
И замер у мамы в груди испуганный крик:
Там, где у Тони рука обгорела от тех бандеровцев,
На ручке младенца багровый ожог проступил в тот же миг.

Пометил их рок... А время текло голодной чередой,
Работать на кухню, в столовую Тоня пошла.
На двух работах сутками пахала, забыв про покой,
Но сына от смерти и голода, всех же спасла.

Вернулся Василий... Но счастья отмерено мало:
Приказ из Ворошиловграда — на Дальний Восток!
Дорога длинна, и судьба их опять разбросала...
Семью оставляет. Он снова в пути одинок.

Часть пятая: Приморское детство

Жена с малым сыном лишь год спустя двинулась в путь,
Но муж на Украину снова судьбой переведён.
Слёз Тоня не лила — смогла на обиды махнуть,
Осталась в Приморье. Был круг её встреч обделён.

Золовка с ведовкой-свекровью не знали тепла,
Лишь внука любили, а Тоню кляли за глаза.
Муж больше к ней не вернулся. Родня оговорила, зажгла
В нём капли сомненья... Забыли, как Тоня спасла.

Ребёнка от голода в судорогах чёрных ночей.
А через три года Василия не стало на свете...
Дошла к Тоне весть от чужих, равнодушных людей:
Муж умер в больнице. Сказались окопы и эти

Частые вахты в болотах, лежнёвках, воде...
Менингит подкосил капитана под занавес дней.
Так Тоня осталась в Приморье, в работе, в беде,
Среди сопок далёких, приморских глухих рубежей.

Вновь замуж пошла за местного. Магазинный прилавок, дела.
В колею вошла жизнь, но семья там явилась другая.
Свекровь приморская Женечку невзлюбила, кляла,
У неё ведь своих была банда большая.

Боялась старуха, что Тоня в дом злыдней введёт,
Что всё унесёт и отнимет у кровных детей.
Мать сыну одёжку обновит — глядь, бабка крадёт,
Взамен подсупонив рваньё из чужих закромей.

Да подзатыльник отвесит — с ребёнка какой же ответ?
Сварливая бабка ворчала, что много он ест и пьёт,
С презреньем шипела соседям про лишний рот...
И Женечка рос худым, средь обид и бед,

Слезинки не выдавит, маленький свой оплот,
В глазах лишь укор, да от боли зубы сводило...

Часть шестая: Заступничество и воронок

Проснулась как-то ночью вдруг старушка-злюка,
И бросила косой свой взгляд на пасынка кровать...
А там, над Женечкой раскинув нежно руки,
Склонилась, обнимая, Богородица-Мать.
От страха сердце бабки сжалось, затрепетало,
И мальчика она с тех пор не обижала...

Рос пострелёнок шустрым, бегал часто на море
И под водой переплывал не раз огромный теплоход.
Малыш беспечный, не смышлёное ты горе,
Не знал он, что под волнами судьба ему несёт.

Нырнул, как делал то обычно, в пену прибоя,
Проплыл... и солнца свет погас! Что это такое?!
Над ним стальной стеной второй корабль становится,
И кровью сердце обдало, не успокоится.

Все силы выжал под водой, сквозь винты пробивался...
Очнулся на песке морском. Но как он оказался?
Всю жизнь потом задавал вопрос: «Кто вынес? Кто спас?»
Но тайно знал: Святая Мать спасла в тот страшный час.

Шли дни. От мужа-пьяницы Тоня давно ушла.
Жила с матросом. В те года «ежовщина» цвела:
За колосок украденный судили и садили,
За выручкой в сельмаге Тоня не уследила.

Не разбирались долго — приехал воронок...
Впаяли Антонине за растрату долгий срок.
И пацанёнок в десять лет остался сам-один:
Сбежал моряк. Никто не кормит. Холод средь годин.

Часть седьмая: Зимняя вьюга и стог сена

Жил в холодной хибарке... Соседке за тарелку щей
Дрова колол часами, картошку шёл копать.
Мальчонка выбивался из последних уж мощей,
Но на дырявой крыше голубей сумел держать.

Птиц белокрылых любил, в породах лихо разбирался,
Но распродал питомцев, чтоб с голоду не пропасть.
Купил кролей, разводил их, тем от смерти спасался,
Думал, продержится... Но грянула новая напасть.

Пришла приморская зима, одежды нет, похолодало.
Матрос — любовник мамы — вернулся пьяным в дом.
Взял пасынка за шиворот — и вон с порога прогнал он,
В метель и снежную вьюгу вышвырнул молчком.

Полураздетый малыш, как брошенная собачонка,
Не знал, как с бедой совладать, и темень кругом...
В замёрзшей ручке — зажатая мамина иконка,
Кружится снег... Неужто забыл Господь о нём?

Боль в детском сердце, слёзы — проклятая доля!
Трепет израненной душонки десятилетнего мальца.
Побрел в глухой снегопад сквозь колющее поле:
«Рано сдаваться, — шептал, — я пойду до конца!»

В соседский старый сарайчик с коровой забрался,
В пахнущий летом стог сена залез с головой.
Не плакал больше. Думать, как выжить, пытался...
Утром проснулся — и в исполком пошёл за судьбой.

Часть восьмая: Детдом в Барабаше и Божий суд

Приняли в исполкоме. Израненный вьюгой малец
Был увезен в Барабаш, в сиротский приют, в детдом.
Тяжко пришлось: глумленье старших, злой их венец...
Жестокие игры над щуплым и слабом малом.

То спичку во сне меж пальцев ног подожгут, смеясь,
То в сапоги зимой ледяной воды нальют тайком.
Не выдержал боли воробушек, в ночь устремясь,
Сбежал из приюта, скитался по сёлам один, босиком.

Ловили его, возвращали обратно не раз и не два,
Пока от побегов бесцельных пацан не устал.
Здесь всё же кормили, давали тепло и права,
И Женя характер свой заново ковать там стал.

Теперь со врагами он хитрым был, осторожным вдвойне,
Удар вычислял, разрабатывал планы отпора.
В свободное время ушёл целиком к спортивной волне,
Нашёл верных братьев, и месть наступила скоро.

Успехи в учёбе, на ринге — враги просчитались в нём!
В страхе забились, зная: за слёзы получат сполна.
В сноровке и силе Евгений крепчал с каждым днём,
И трусы назад отступали, где шла его тихая война.

За ум зауважали, просились погреться у этих лучей,
За выдумки тонкие, дух, что стоял как скала!
Волчонком суровым воспитан он был средь ночей,
Детдом — это школа, что силу и выдержку дала.

И вот пятнадцать исполнилось. Свободы дождавшись своей,
Вернулась мать Тоня и сына забрала домой.
В вечернюю школу, к работе — поближе к опоре ночей,
Жизнь в колею возвращалась, дышала приморской весной.

Он боксом занялся. И вспомнил сквозь прожитый шквал:
Тот лютый матрос-отчим, горький совхозный калека,
Сгорел заживо в доме в тот день, когда мальца изгонял...
Рассчитался за Женю Господь, у забравшего жизнь человека.


Часть девятая: ОБХСС и горький обман

А жизнь менялась. Мать снова с супругом сошлась,
Он в семнадцать на судно идёт молодым моряком.
Дальше — армия, служба. Потом и учёба зажглась:
К электротоку потянулся умом паренёк.

Подошли к нему люди военные в штатском, в тиши,
Высшую школу милиции парню открыто веля.
И согласился Евгений от чистой, доверчивой души,
Интуиции веря, предчувствию сил не тая.

И вот он на главном, опасном стоит направлении —
В краевом УВД при ОБХСС, на хорошем счету.
Поездки, облавы, враги, и в пылу — ранения,
Стрельба на дорогах, где честно берег чистоту.

В те годы женился, встретив молодку одну,
С дочкой малой, из тех же его городов.
Миловидна лицом, ростом мала в ширину...
Но бестия злая скрывалась под маской из слов.

Нагуляли её с оккупантом в последний год той войны...
Пожалел парень дуру обманутую в добрый час:
Без жилья, одинока, и нету на ней вины,
Месячный кроха на ручках слезами лучился из глаз.

Ах, если б заглянуть он в черную душу сумел,
Был бы спасён от грядущих и тягостных бед!
Но родился их общий сын. И пока он горел
На суровых дорогах, скрывала она свой след.

Была ласкова, добра на словах у домашней стены,
Пока Женя в работе, в движении, весь в энтузиазме,
Отдавал свои силы на благо приморской страны...

Часть десятая: Ведовской дар и сила слова

Была у парня заветная мечта с малолетства —
Увидеть бабку с тёткой, родину малую, дальнюю.
С женой и детьми отбыл Евгений в чертоги наследства,
В отпуск на Украину, в дорогу свою вокзальную.

По чертам лица племянника тётка мгновенно признала,
Пригласила с добром и любовью в дом поскорее войти.
Но жене его чёрной убираться со двора приказала —
Та к матери ушла, не совпали их в жизни пути.

А тётка Жене шепнула: «Дурна и не твоя это доля,
Через неё примешь горе, но от кармы вовек не уйти».
В разговорах ночных, у костра, средь широкого поля,
Узнал он о бабке, что крышу с дома пришлось им снести...

Снесли крышу избы, чтоб колдунья могла умереть, вздохнуть,
Всё ждала она внука, чтоб дар свой ведовской передать.
Лишь месяца не хватило Жене, чтоб в глаза ей взглянуть,
И стал бы он сильным магом, тайны все мог бы познать.

Имел бы во власти великие знания древних веков...
Но от участи этой Евгений подарок судьбы не желал,
Был рад, что спасён от тяжёлых незримых оков,
Что бабкин завет его душу крылом не обнял.

Но от злого его языка и так становилось всем жарко:
Что в гневе горячем кому пожелает — сбывалось всегда.
Однажды такси на дороге ловил он, где солнце пекло неярко,
Но мимо неслись колесницы, уходя, как сквозь пальцы вода.

Машине последней, обидой и злостью гонимый,
Он крикнул вослед, нарушая дорожный покой:
«Да пусть бы колёса твои отвалились, проклятый, незримый!» —
И слово зажглось над асфальтом ведовской стрелой...

Часть одиннадцатая: Колёса такси и чёрный шантаж

И тут из другого такси призыв: «Поехали, друг!»
Помчались... И видят в пути: тот таксист у обочины стоит.
Подходит Евгений, а у человека — смертный испуг:
«Как так? Ведь машина же новая! Что Бог творит?!
Справа колёса отвалились на землю вдруг...»

И множество подобных мистических случаев бывало —
Родная кровь колдуньи-бабки проявилась в нём.
Но жизнь своим путём неслышно дальше бежала,
И холодно душе становилось, зябко под дождём.

Через несколько лет былая жизнь под откос пошла:
Бросив детей и уют, жена из дома стала исчезать.
Тащила деньги из семьи, безбожно спиртное пила,
По кабакам кружилась и открыто стала изменять.

За решёткой порой сидела по мелкой, глупой статье...
Из-за мальчишек Евгений терпел, готовя развод.
Но сорван он был из-за новой её беременности на черте,
И вот сын второй рождён... Твердили: «Твой это плод!»

Но вновь по гулянкам пошла... И снова назрел развод,
И змеиные сыпались угрозы: «Сядешь, и не на один ты год!»
Он незаконно пистолет хранил — и в злобе сдала она.
Обыск... Но Женя оружие утопил, спасла глубина!
Тогда ногами застучала бестия, крича ему во тьму:
«Если не отступишь от развода — засажу в тюрьму!»

Часть двенадцатая: Золотое дело и сон о крокодилах

Беззаботная, жить привыкла на полную халяву,
Муж деньги неплохие приносил со своей работы.
Пей да гуляй в удовольствие, бесстыдно лукавя,
Не проявляя о троих детях ни капли заботы...

С большим трудом Евгений добился развода,
Но жена не отступилась от безумной угрозы:
В УВД по золоту, на главном его направлении,
Обвинила его с начальством в крупном хищении.

Кто в деле состоял — в итоге жестокий арест,
Статьи вплоть до расстрела, трубил громкий процесс.
Конфискация полная, хоть доказательств нет...
Осуждены были все. Генералу — пятнадцать лет.

Евгений в тюрьме. Сталин во сне ему снится:
Кулак свой разжал и показывает пять пальцев.
Уже знал, что со свободой на пять лет простится,
Так и случилось — срок установлен страдальцу.

Апелляции долгие, надежда на честную свободу...
Во сне два крокодила и детёныш к нему вышли
Из тёмного омута... (Скостят два с половиной года).
Хранил Евгения, как обычно, Сам Всевышний.

Год с лишним в тюрьме, а затем — поселенье.
А он энергетик, пригодился властям невольно.
Мирно трудился на воле, будучи в заключенье,
Не беспокоил никто, и начальство им было довольно.

Часть тринадцатая: Встреча и голос Неба

В новое поселенье попала залетная птица
В ПМК привели, где трудились в поту осуждённые.
Там начальник стоял, а при нём — молодая девица...
Женя замер, взирая на мир глазами потрясёнными.

Выходила из комнаты... Взгляд на мужчину метнула,
Он в ответ голубыми глазами тепло улыбался.
Словно солнцем палящим в холодную душу задуло,
И пророческий Голос в сознании вдруг отозвался:

«Он — твой муж!» — прозвучало набатом над волей и клеткой.
Она — мастер, а он — осуждённый в её подчинении.
Встречи только по делу, на стройке, под хмурою веткой,
Но Евгений был нежен и мил в регулярном общении.

Обособлен держался. У девушки — в жизни невзгоды,
Из Донбасса приехала в край этот по договору.
Ей домой бы вернуться, забыв про тяжёлые годы,
Среди пьяниц не жить,не плыть по воровскому напору...

Предложил Владивосток. Адрес матери дал на прощанье,
Через два долгих месяца к ней обещал возвратиться.
По-военному строго обнял, завершив обещанье,
И уехал работать, где долг заставлял его биться.

Были лютые недруги, жаждали смерти Евгения,
А девчонка в портовом квартале ждала возвращения...
Окончен был срок! Запирали враги все проходы,
Но друзья укрыли его, подарив поезда и свободы.

Началась мирная жизнь. Но едва лишь луна закружилась,
Через месяц — напали... Излечься беде не судилось:
Сзади, по-предательски, острое лезвие в спину вонзили!
«Скорая»... Снова от смерти врачи его чудом спасли...
Когда же придут эти дни, что в любви заслужили,
Дни золотые, что счастье обоим несли?

Часть четырнадцатая: Пуля, смола и подвиг жены

Был приглашён он на старое место работы —
Слишком много он знал по делам, УВД нужен был.
Снова встал в этот строй, потекли и дела, и заботы,
Вся жизнь с нуля, словно против течения плыл.

Командировки лихие и тайные, разные встречи...
Для прикрытия — главным на крупный завод, в кабинет.
В двух местах он крутился, чтоб выдержать, дом обеспечить,
Засада... и выстрел в упор! Новый шрам, как привет.

Но от смерти хранила Святая Мать тайно и строго,
Испытания тяжкие длились, беда не ушла.
На заводе крыли крышу рабочие... Гнянул с порога
В бочку с кипящей смолой — взрыв! Успел лишь зажмурить глаза.

И от боли безумной рванулся он вбок, не закричал,
Ничего не видя, с лицом обожжённым в шоке стоял...
Подбежали люди, от ужаса бледным кругом,
В солидол с головой окунули, спермацет кто-то дал,
И домой проводили, благо путь был почти за углом.

Дверь открыла жена — и от страха на месте обмерла:
На пороге стоял её муж, весь черен, как ночь!
Лишь белки обгоревших глаз сверкали,  в них боль и жила
И бросилась к нему, задрожав, чтоб беде той помочь.

Промывала ожоги, в постель уложила за раз,
Недели лечила лекарством родное лицо.
Было страшно до крика, но целы зрачки — Божий спас!
С тихой дрожью в руках наносила мази на крыльцо...

И свершилось чудо любви, вопреки всем рубцам:
Кожа стала розовой, чистой, вернулся рельеф к глазам!

Часть пятнадцатая: Ангелы у дороги и сила любви

Рецепт его вечной молодости знакомые долго пытали —
Да, лет на пятнадцать скинул Евгений тогда, посвежел!
Жене, что младше на шестнадцать лет, они парой под стать устояли,
Итог грандиозный и благостный в их судьбах горел.

Жизнь в колее... Снова будни, работа, приморские дали...
Но через несколько лет у порога опять караулит беда:
В автокатастрофе жестокой, где четверо насмерть стояли,
Евгений так сильно страдал, что Святых увидал в те года.

И тело его положили на сочную травицу подле дороги,
И ангелы белые плавно кружили над ним в вышине.
И звали к себе, отпуская земные грехи, сами Боги...
Как было легко! Возвращаться не жаждал он к этой земле.

Но вспомнил жену, вспомнил дочку: как выживут птицы в роке злого?
Разлуке — нет места! Мысль о единственной билась в груди...
И Небо ответило тихо на верность обряда святого:
«Живи, коль так любишь! Время твоё не пришло, уходи».

Внесли его в дом... И снова жена в грозовом потрясеньи:
«Входи поскорее, родной, на новое наше леченье!»
И вновь затянулись суровые, рваные, тяжкие раны,
Зарядка по утру, холодной водой обливанье впотьмах...
Исчезла та боль, и развеялись серые тучи-туманы,
Что званными гостями плыли на этих крутых рубежах.

А дни пролетают один за другим... Вырос сын его старший,
Ещё тот шалопай, жил с подругой отдельно, в хмельном кураже.
Отец как-то раз навестил его, в думу глубокую павший...
А сын ту подругу по пьянке бесцельно ударил уже...

Часть шестнадцатая: Грех проклятия и пламя девяностых

Отец — ко сыну, ну а тот зверем кинулся в лицо...
Он часто пил, как будто порчу чёрную кто навёл.
Ударил парень в ярости отца прямо на крыльцо,
И Женя в гневе страшном проклял парня, разговор увёл...
И чахнуть стал сынок, сгорая придорожной полыньЮ,
Внезапно из жизни ушёл, оставив горькую вину.

В работе Женя снова, на миг не остановиться —
Энергичный, сильный, успевал повсюду крутиться.
В лихие девяностые на плаву он гордо удержался,
Тогда случай новый в жизнь его внезапно вмешался.

Обстановка в стране изменилась масштабно и круто,
Спекуляция враз предпринимательством гордым стала.
Сменил работу, интересы кардинально в те минуты,
Повсеместно торговля по рынкам уже расцветала,
Решил он с этого начать дела свои поэтапно.

И вот земля в аренде, дело, всё честно, законно,
Но по открытию, раскрутке шли шаги слишком трудно.
Не получив желанной дани, бандиты вмешались срочно,
Стали мешать работать ему, давить безрассудно.

Машины перед точкой ставили, обзор закрывали,
Натравили торговку наглую избить его жену...
Что с оружием верным она ходила — псы не знали,
И вот, в ответ на палку, на солнце ствол блеснул!

Торговка замерла, ударить больше не посмела,
Увидев воронёный пистолет перед глазами.
Не быть дурной стрельбе, суду за неправое дело,
Но стала баба угрожать своими сыновьями...

Часть семнадцатая: Новогодний приговор и биты у гаражей

Евгений спас положение, где зло окружило,
Злодейку-торговку отбросил от верной жены.
Та замахнулась с палкой, но кровь в ней застыла —
От тихих слов, что сквозь зубы были возвращены:
«Ты завтра сдохнешь! Не увидишь ты новых снов...»
И замер приморский рынок от этих пророческих слов.

Был вечер. Назавтра — ночь, Новый год, зимний праздник.
А утром — встреча жены с участником тех скандалов:
«Новый год был с той вместе... — звучит вопрос бесстрастно, —
Кто муж твой? Слышал проклятие сил небывалых...»
И узнала жена, что в полночь, под звон бокалов и тоста,
У торгашки в груди остановилось сердце... Просто.

Больше с Женей не играли, смотреть боялись в глаза.
Но черной завистью выросла новая, злая рана:
Личная их охрана, забыв про все тормоза,
Пожелала убить обоих у тёмного гаража.
Подослал начальник с битами двух амбалов,
Желая дело присвоить себе, не спеша.

Случайно у дома осталась жена — сильно тогда болела.
Один был Женя, когда от тяжёлых бит защищался!
Молитвы, зашитая в куртку икона спасали тело,
С гаражей народ на крики и шум сбежался.
Не успели добить псы, покинули место боя...

И вновь жена родная, порог долгожданный, покой.
Как сил хватило выжить после такого измора?!
Ввалился в дом, избитый, но со стальной душой,
С кровавыми кулаками, закрыв этот ад за собой.

Часть восемнадцатая: Искупление и вечный покой

Школа ль детдома на выживанье его спасла?
Лежит заявление белым листом в прокуратуре...
Но просит забрать его грозно другая сторона —
Начальник охраны в мафиозной, крутой структуре.
Тот в кровных связях стоял с кремлёвской самой Москвой...
И слово забыть про это дело дал босс крутой.

И мир наступил. Друг друга каждый впотьмах позабыл,
Лишь с пистолетом из дома Евгений всегда выходил.
Но вновь беда... Через десяток лет болезнь пришла.
Сколько ж страданий приняла его сильная душа!
В последней стадии метастазы огромные выросли...
Один — убит был травами, выведен прочь до отказа,
От второго — отек и яд интоксикации, отравил...
Две смерти, что в гневе желал, Бог в кару ему превратил.

Сын перед смертью простил... За чужую жизнь — прощенья нет.
Билась жена за него, выжить ради неё он пытался...
И знал Евгений: с того света шлют ему страшный привет,
Он долгой болезнью за грех свой пред Небом рассчитался.

Не проклинайте, люди, никого и никогда!
Всё бумерангом точным обратно к нам возвращается.
В последние дни, когда уходила его звезда,
Он жизнь вспоминал, и тоска в его душу вгрызается.
Жена спросила тихо: «А если б вернуть года,
Захотел бы всё это заново ты повторить?
»Улыбнувшись кротко, руку на сердце он положил:
«Не знаю... Было много горечи, боли, это да...
Было счастье и радость. Но это — моя судьба».

Эпилог

Вот прожита долгая жизнь на грешной Земле.
Как всю чашу горечи суметь до дна нам испить?
Не даст Господь того, что не вынесет человек,
Он знает: сильный ангел его от беды сохранит.

Когда тебе с самого рождения дан Господом крест,
Достойно неси его по жизни, с чистым смирением.
И выскажи судьбе свой решительный, твёрдый протест —
Назло всем бедам, промахам, злу и затруднениям!

2018
отредактировано