Верейка. Секундная стрелка

…И когда ты замираешь в этой точке —
Верейка,
сосны над черным тонированным стеклом  реки,
усеянной случайным палым сором:
цветные лоскуты лепестков,
обрывки стеблей, палочки, сучки, хвоя
плывут поверх отражений стволов
и неподъемного полотна неба.

Там березы у озера выстроились в очередь.
Дорожка в роще залита солнечными пятнами —
лихорадочный, рваный ситец,
леопардовая шкура августа.

Пахнет грибами, подвальной сыростью.
И тут же, наотмашь —
зеленью, арбузным надрезом,
раздавленным мятным листом,
пенкой красносмородинового варева
в эмалированном тазу.

Сухой, колючий дымок:
соседи жгут мусор, жарят мясо,
бьют железом по железу,
обустраивают свой хрупкий  быт.

Звуки разбухли.
Обрели протяженность, стали выпуклыми, тяжелыми.
Их тонкозвонность —
едва уловимое дребезжание
набитого фаянсом и  стеклом старого серванта
при каждом гуле
пролетающей за лесом электрички,
там, за перегонами,
Сквозь рваную колючую проволоку,
битый цемент промзон с граффити,
пустырей...
Так режется пространство на "до" и "после".

Это не эхо. Отзвук.
В гулком дворце резных, зубчатых ветвей,
в музее не знающей меры роскоши,
где вместо стен —  кора, листья.

Природа стоит, затаив дыхание,
перед финальными титрами.
Внутренний цензор молчит.

Один только взмах —
и кронам велят желтеть,
стеблям — жухнуть и ржаветь ,
как брошенному в канаве железу,
не собранным яблокам — падать и гнить,
скользко и жирно пачкая винным,
предсмертным соком подошву кроссовок
на свежескошенной тропе.

Земля готовится к смене декораций,
остыванию,
а ласточки и стрижи с их бессрочными визами -
уже примеряют крылом юг.
В Турцию, Эмираты, на Мальдивы...

За миг - не значит, что завтра.

Но сколько  ещё осталось этих штучных,
на вес золота, недель?
Три? Четыре? Пять?
Бархатные, благие дни.

А впереди — похолодание.
Климатическое, социальное, любое.
Оно уже сквозит тонким лезвием
в каждом утреннем часе,
в оцепенение шоссе,
в каждой чашке остывшего чая.
Но послушай…

Тише.
Сквозь этот страх подсчетов,
сквозь стереометрию дачных участков,
заборные сетки, парники  —
проступает чистый, предвечный миф.

Свет стоит.

Свет стоит над Верейкой —
огромный, прозрачный, ничей.
Он не знает про календарь,
кадастр, разодранное небо и грядущую ржавчину.
Просто заливает березы, сосны
и озерную гладь.
Великий покой созерцания.

Все штучные недели,
весь этот пахнущий арбузом и дымом рай
сворачивается в сжатый свиток,
уходит в чистую память земли.

Осень — не смерть.
Ампутация плоти ради спасения ядра.
Так сберегается код
в семечке и зерне,
в круге вечного воскрешения.

Время перед очередным витком замерло
в силовом поле солнечной системы,
мерцающим пульсом в лазурной скорлупе озона.

Вокруг — Вселенная.
Мы — внутри.