ДекамеронЪ. День третий. Новелла первая

ДЕКАМЕРОНЪ
(Канцона на основе книги Джованни Боккаччо «Декамерон»)
               
 Ты сам — владыка над своей судьбой,
 И выбор твой — источник всех скорбей,
 Не обвиняй ни звёзд, ни рок, ни тьму:
 Ты знал, что делал, и пошёл во тьму.
 Песнь I, строки 118–121, Ад, Божественная комедия, Данте Алигьери

Посвящение и разъяснение автора

 Уважаемый читатель!
Воспринимай этот труд как диалог с гением. Начальные и последующие главы – мое погружение в стилистику Боккаччо, дабы достойно представить его грандиозное творение. Все сто новелл – это сам «Декамерон». Моя же роль – лишь в том, чтобы звучание этих вечных историй, как и само название «ДекамеронЪ», было услышано в новой канве лирического стиха.

 (Продолжение)

ДЕНЬ ТРЕТИЙ.

НОВЕЛЛА ПЕРВАЯ

Краткое содержание новеллы:

Мазетто из Лампореккио, прикинувшись немым, поступает садовником в обитель монахинь, которые все соревнуются сойтись с ним.

Примечания:

*Митра — божество римских мистерий, рождающееся из скалы и побеждающее быка; по преданию, из крови поверженного зверя прорастали цветы, даруя земле расцвет. Сравнение с виолами подчёркивает божественную яркость и таинственное родство цветущего мира с небесным порядком.
*Пино (ударение — на второй слог: пино;)  — старинный сорт винограда (от франц. pinot — «шишка»). В XIII веке рос в северной Италии (Ломбардия, Венето, Фриули), в том числе в монастырских виноградниках.
*Благоветвь — (авт. неол.) ссылка автора на устоявшиеся образы Боккаччо: «мужское влечение», «искушение», «плотский зов», «мирской соблазн».
* Лампорекко — небольшой город в Тоскане.
*Келарь (ударение на первый слог) – монах монастыря, завхоз, эконом, отвечавший за запасы еды,  и всего необходимого...
*Немтырь (ударение на второй слог — немты;рь) — просторечное слово со значением «немой человек»; в разговорной речи может означать и просто молчуна. Подходит для архаичного художественного стиля.
*Литва (ударение на первый слог) «литва» в этом тексте — поэтическое усечение слова «литания»: торжественная церковная молитва прошение, которую возносят хором; в средневековом обиходе — часть обрядового чина.
*Алатырь  (ударение на последний слог) — в местных преданиях «камень-опора», древний валун, который крестьяне почитали как «всем камням отец». В монастыре о нём говорят с осторожной усмешкой: языческая диковина, но по привычке зовут «алатырем» всякий особо крепкий камень. Для послушниц и келаря это слово стало поговоркой: «твёрд, как алатырь» — значит, надёжен и незыблем, словно сама стена обители.
*По Боккаччо дерзко, а „Йму“ — чтоб стих не хромал. В переводе Веселовского устная речь Мазетто буквально звучит так: « …утверждая, что Христос всегда так воздает тем, кто ставит Ему рога».


Окончен второй день и начался день третий,
В который рассуждают о тех, кто возвратил,
Благодаря своей умелости и тверди
Утраченное им, иль новое добыл.
Из алой уж заря вдруг стала золотистой,
И солнце не спеша вставало из-за гор,
Коснулось вскользь лица рукой своей лучистой
Прекрасной Неифилы, и та открыла взор.

И встала королева в Христово Воскресенье,
И подняла чуть свет с собою остальных.
Им скоро предстоял поход в одно именье,
Куда уж сенешаль отправил кладовых.
Задолго до того, как выйти тем в дорогу,
Приказчик посылал людей и весь багаж
Туда, где предстоит запросам их в угоду,
В дальнейшем отдыхать, привычно теша блажь.

Так «беглые» пошли под ангельские трели
Попутных соловьёв и птичек остальных,
Ступая не спеша по тропке проторённой,
В плену душистых трав и запахов иных.
Болтая и шутя, смеясь между собою,
Двух тысяч не прошли размеренных шагов.
Как та их привела к ухоженному дому –
Красивому дворцу не позже трёх часов.

Стоит он на холме, взирая на долину,
Шпионя за рекой, блуждающей внизу.
Вступив в него, друзья, дивились его виду,
И всюду обойдя, похлопали ему.
Большие залы в нём, украшенные спальни,
Все комнаты чисты, убраны и светлы.
Для жизни снабжены всем прочим умывальни,
Одобрены вполне гостями уж они.

Сойдя ступенькой вниз, увидели просторный,
Весёлый его двор, подвалы, полны вин,
И каменный родник, который бьёт довольно,
И воздух вкруг него холодный, им бодрим.
Тут сели отдохнуть в тенёчке, под навесом,
Господствовавшим здесь над внутренним двором,
Усыпанным хвоёй, цветами – разноцветом,
Какие в эту пору открылись лепестком.

Их приняли ладом, клубникой угостили,
Проворный сенешаль подал букет из вин.
Велением гостей эдемский сад открыли,
Который отстоял, соседствуя тут с ним.
Со всех сторон тот сад был окружён стенами,
Вошли в него друзья, немного обомлев.
Уже на входе он бравировал цветами,
Встречал своих гостей, бутонами воспев.

Их чудный аромат и яркая палитра
Не дали усомниться в их сказочном родстве:
Соцветия виол, божественных как Митра,*
Тюльпанов синева в их юном естестве.
Внутри него и вне широкие дорожки,
Как стрелы, те прямы и крыты сплошь лозой,
А значит урожай предвидится хороший;
Пока Пино в цвету и пахнет тишиной.*

Их сложный аромат и запахи растений
Из пряных разнотравий, встречающихся здесь,
В соседстве создают букеты настроений,
Восточный колорит и сказочную спесь.
А по бокам аллей шла изгородь из белых
И алых чудных роз, жасминов и гвоздик.
Поэтому гулять в душистой, пряной сени
Здесь можно целый день, и даже в солнца пик.

В средине сада луг, покрытый весь травою,
Засажен густо он и кажется ковром.
В нём тысячи цветов, разбуженных весною,
Тычинками пестрят, раскрыв лучам бутон.
Вокруг него растут лимонные деревья,
Посадки выше их – зелёный мандарин.
Кусты отягчены плодом, деревенея:
Глазам давали тень, дыханию – жасмин.

Средь луга есть фонтан, из камня изваянья,
А в центре них – титан, пуская вверх струю.
Та, падая с высот во мраморную ванну,
Шумит, как водопад, дав выход пузырю.
А лишняя вода, стекая из фонтана,
Секретными ходами, окручивая луг,
Текла большим ручьём их сказочного сада,
Спускаясь круто вниз в долину, где уж ждут.

И прежде чем достичь питательной долины,
Поток воды крутил двух мельниц жернова,
Тем самым создавал полезные им силы,
Дающие молоть в муку пуды зерна.
Понравились гостям садовые растения,
Изысканный фонтан, фигуры и ручьи.
В восторге были те, в хорошем настроении,
Гуляли по лугам, плетя с ветвей венки.

И двадцать певчих птиц, как взапуски друг с другом,
Им пели, кто сильней, и кто перепоёт.
Дивились им друзья и ахали подруги,
Вокальный номер тех их за душу берёт.
И в самом деле, сад преставился им шире,
Наполнен был зверьми из множества пород.
И гости стали их показывать отныне,
Устроив свой турнир – кто раньше всех найдёт.

Животные, узнав, подыгрывали будто:
То кролик подойдёт, показывая нос,
То заяц пробежит, покручивая ухом,
Покажется коза, олень и даже лось.
Достаточно пройдясь, велели те поставить
Широкие столы к фонтану для себя.
Шесть песенок пропев и танцев пять представив,
Присели пировать, омыв по локти ся.

Им подали гуся и двадцать куропаток,
Фазана целиком, варёную форель,
Кувшина три вина и пива чар с десяток,
Отведав разных яств, их обнял сладкий хмель.
И те, повеселев, вдруг начали смеяться,
И встав из-за столов, пустились танцевать,
Шутить, озорничать и играм предаваться,
А после королева велела отдыхать.

Одни подались спать, другие, тут остались
Для чтенья толстых книг: романов и стихов,
Кто в шахматы играть, иль в шашки биться стали,
Пока другие спят без памяти и снов.
Пошёл девятый час, все встали, освежились,
Холодная вода взбодрила ото дрем.
Когда пришла пора, к фонтану все явились,
Расселись кто куда и стали ждать новелл.

И первый, на кого царица указала,
Стал Филострато юн, начавший говорить:
 — Коль королева мне вступить уж приказала,
Исполню волю я, пусть Бог меня простит.
Прелестнейшие дамы, мир полон неразумных,
Наивнейших людей, уверивших в молву,
Мол, инокини все настоль благоразумны,
Что априори те чисты, как на духу.

Ведь принято считать, что дева в чёрной рясе,
И с белою повязкой на смирной голове,
Перестаёт мечтать об играх на матрасе,
Как девушки в миру, когда спелы оне.
Принесши, мол, обет, та с каменной душою,
Без женских вожделений, блюдёт манатью честь.
Утратив женский пол, честивою рукою
Отводит от себя мужскую благоветвь*.

Когда монашки вдруг случайно слышат нечто,
Противное тому, во что посвящены,
Смущаются они, как будто рядом где-то
Их слушает тайком аббатиса в двери.
Свершится будто грех великий и преступный,
Иль бес замыслит что, природе вопреки,
Не властны совладать с приманкой им доступной,
От сладостных сетей им будет не уйти.

Иные верят в то, что грубая работа,
Орудуя серпом, лопатой ли в руках,
Монашкам отобьёт в их похоти охоту,
Желание блудить и в кельях, и в полях.
Насколько не права та публика мирская,
Которая считает, что так оно и есть,
Я кратко расскажу новеллу вам, какая
Откроет тем глаза на быт монаший весь.

Есть женский монастырь у нас неподалёку,
Он святостью своей прославился в миру.
Его не назову – то было бы жестоко,
А славы той итак хватает уж ему.
Давно тому назад там было восемь женщин,
Аббатиса сверх них – все молоды собой.
И малый жил один лет двадцати, не меньше,
Ходивший при дворе с лопатой и метлой.

Работе был не рад и жалованью тоже,
И получив расчёт, покинул монастырь.
Вернулся в Лампорекко, где дом имел пригожий,
Там встретили его друзья и богатырь.
Крестьянин был здоров, силён неимоверно,
И молод и красив, хитёр не по годам.
Мазетто звать его, малого – Нуто верно,
И тот его пытал: чем занят был он там.

И Нуто отвечал: «Ухаживал за садом,
Ходил в лес по дрова и воду доставал,
И прочие дела под пристальным их взглядом
Улаживал я там, – а сверху рой стоял.
Как осы надо мной монахини кружили:
В них точно чёрт сидит, лешачий ли какой.
Что сделаешь – не так, ужалить норовили,
Уж так хотелось мне ударить их метлой.

Когда я мёл в саду, те сзади подлетали,
Одни кричали мне: мети это сюда,
Другие за спиной: вы там уж подметали;
Бывало, что метлу хватали у меня.
Срывался я не раз, терял к труду охоту,
Бросал и убегал, терпеть уже не мог.
Платили мало мне за грязную работу,
Поэтому я здесь, такой вам будет слог.

Ещё меня просил смотрящий за хозяйством,
Найти кого из вас, кто б смог убраться там.
Послать к нему того ухаживать за братством,
И я пообещал, что вышлю его сам.
Но да пошлёт Господь пусть так ему здоровья,
Как я найду ему кого вместо себя.
Уж лучше я умру от язвы или кори,
Чем дам монастырю покорного раба».

Мазетто слушал речь обиженного Нуто,
И всё сильней росло желание его
Попасть в тот монастырь, нечаянно как будто,
Авось его возьмут для деланья сего.
Лопатой управлять отлично он умеет,
Метлой махать, и то – работа для него.
Навязывать себя крестьянин не посмеет,
Но тянет, аж нет сил, к монахиням его.

А Нуто он сказал: «Ты прав, что их покинул!
Жить с бабами в избе рабом их, без семьи,
Сродни, что с сатаной, уж лучше бы он сгинул,
Не знают, что хотят шесть раз те из семи».
И кончив говорить, Мазетто начал думать,
Как в царство то попасть, не будучи раскрыт.
Он молод и красив – такого и не примут
В тот девичий приют: знать, что-то надо скрыть.

То место далеко, никто меня не знает,
Немым я притворюсь и принят буду там.
И утвердившись в том, топор большой хватает
И не сказав друзьям, отправился в тот храм.
Придя туда, вошёл, завхоза сразу встретил,
И знаком показал, что хочет сильно есть.
За хлеб готов колоть дрова, что уж приметил,
Тот гостя проводил и дал ему поесть.

Затем повёл его к колодам, что навалом
Валялись за копной, не колоты давно.
Их Нуто не сумел при весе своём малом
Ни разу расколоть, скатав их за гумно.
Мазетто же легко расправился с той кучей,
Сложил поленья в ряд, стаскавши под навес.
Завхоз был удивлён столь силище могучей
И пользуя момент, повёл немого в лес.

Тот лихо повалил деревьев там с десяток,
Частями разрубив, в охапки навязал.
И встав перед ослом, повёз из пары связок
Посильный тому воз, а келарь наблюдал.*
Ещё неделю тот удерживал немого
Для мелких важных дел, где требовалась стать,
Крестьянин делал всё прилежно и умело
И был замечен так аббатисой мастак.

Та задала вопрос: «Откуда сей работник?»
Завхоз ответил ей: «Мадонна, то бедняк,
Немой он и глухой, пришёл к нам как паломник,
За милостыней шёл уродец и простак.
Я дал ему кусок, заставив отработать,
Он сделал все дела довольно хорошо.
Вот если б он умел в саду у нас работать,
Мы взяли бы его за плату одного.

Он сказочно силён и мог бы быть полезен,
На что угодно мы его употребим.
К тому же он немой, на слух тяжеловесен,
И нашими «мадам» не может быть любим.
И не пришлось бы нам такого опасаться,
Что станет приставать он к девицам святым.
И нам не довелось б с повесой расставаться
По поводам таким, не очень то благим.

Аббатиса в ответ: «Ты прав на самом деле;
Узнай-ка у него – он справится в саду?
Старайся удержать подольше рукодела,
Одень, обуй его, дай всё, что впрок ему».
Завхоз ей отвечал: «Исполню идеально!»
Мазетто, сделал вид, что подметает сор,
И стоя позади, он слышал их буквально,
И мысленно сказал: «Пусти козла во двор!

Коль пустите в свой сад, я так его устрою,
Как никогда никто не хаживал за ним».
Завхоз его смотрел – немой того устроил,
Он предложил ему служить отныне им.
И знаками спросил, желает ли остаться,
Тот жестом показал, что к трудностям готов.
Приняв его, завхоз поставил убираться
В заброшенном саду, составив чред работ.

Сам отбыл по делам, сугубо монастырским,
Оставив одного справляться уж со всем.
Работал день за днём на ниве материнской,
Монахини его дразнили между тем.
Как делают всегда с немыми и глухими,
Кричали те ему бесстыжие слова,
Надеясь, что немтырь не пачкается ими,*
Ведь он глухонемой, не ведает греха.

Аббатиса о нём и думать перестала,
Уверена была, что он, как без хвоста,
Так точно так язык ему совсем отъяло,
Поэтому в процесс не лезла тот она.
Случилось между тем, силач в саду однажды
Под сению дерев спокойно отдыхал.
Монашенки вдвоём – горят глаза у каждой,
Тихонько подошли к сосне, где он лежал.

Подумав, что он спит, склонились к его телу
И стали с интересом разглядывать его.
Садовник же не спал, подыгрывал дуэту,
Того не знали те и рыскали всего.
И та, что посмелей, другой в тиши сказала:
«Вот если б я была уверена в тебе,
То высказала б мысль, что так меня терзала,
Которая пришлась на пользу бы тебе».

«Не бойся говори, — та шустро отвечала, —
Я верно никому о том не расскажу!»
И смелая тогда подруге уж вещала:
«Нас строго держат здесь, что нет уж терпежу!
Тут не было давно присутствия мужского,
Ну, кроме старика, который наш завхоз,
Да этого слуги несчастного глухого,
С которого, что взять, помимо разных поз.

Я десять раз уже, слыхала может меньше,
От тётушек мирских, что часто ходят к нам,
Про сладость ту, когда мужчины любят женщин,
В сравненье не идёт той финик иль банан.
Хотела я узнать на деле, так ли это,
Коль не могу с другим, то попытать с немым.
И лучше его нет, чтоб для такого дела,
Захочет рассказать – не сможет, ибо нем.

Что глупый он – видать, не по уму детина,
И даром, что большой, раз не дал бог мозгов.
Хотела б я узнать, тебе то как идея?
И коли ты со мной, мой план уже готов!»
«Ох, ахти, ахти мне! — заблеяла другая, —
Да что ж, подруга, ты такое говоришь?
Ужель забыла ты, что мы обет давали –
Век девственность хранить. Какая же ты, ишь!»

«Да знаю я про то, — смельчанка отвечала,
— Немерено вещей сулят Ему на дню.
И ни одна, поверь, ещё не исполнялась,
Господь не взыщет с нас, коль мы утратим ту».
На доводы её монашка отвечала:
«Что будет, если мы от этого зачнём?»
 Ответила ей та: «Есть способов немало,
Как скрыть от глаз сие, и это мы учтём!»

Никто и никогда об этом не узнает,
Коль сами мы с тобой кому-то не сболтнём.
И коль случится так, пусть каждая признает,
И уж тогда средства от этого найдём».
Услышав те слова, другая загорелась,
Явилось у неё желанье испытать:
А что ж за зверь такой – мужчина, не терпелось
Скорее уж самой животного познать.

«Ну, хорошо, как быть?» — сестре она поддалась.
Та отвечает ей: «Ты видишь, уж темно,
Все сестры уже спят, одни лишь мы остались,
Осталось его взять и повести в гумно.
Там пусть одна из нас побудет с полоумным,
Другая же стоит вблизи настороже.
Глухой наш хоть и глуп, но сделает всё в гумнах,
Приладится уж к нам, как мерин к той меже».

Мазетто слышал все девичьи рассужденья
И был готов служить, иного не желал.
Давно и сам хотел такого вожделенья,
Когда же поведут, лишь этого он ждал.
Увидев – никого, девица, что шустрее,
Взяла его ладонь, тем самым разбудив.
Он сразу же вскочил; та сжала кисть сильнее
И молча повела, интригу заронив.

Мазетто делал вид, что будто безразличен,
Покорно шёл за ней, гримасничая в след.
Войдя в большой сарай, прижал ту неприлично
И делал с ней, что мог, раскрыв её букет.
Желанье получив, как честная подруга,
Та место уступила, нагретое, другой.
Мазетто исполнял желания по кругу,
Терзая молодух, как дурень и немой.

И, прежде чем уйти, монашки захотели
Немого испытать по нескольку аж раз.
Каков наездник их распробовать успели,
И каждая, хваля, пускалась в реверанс.
Впоследствии они об этом рассуждали:
Действительно процесс был выше всех похвал.
Охотницы и впредь медведя поджидали;
Засады те он ждал, ломал их и топтал.

Случилось, их одна монашка увидала
Из спального окна и выдала другим.
Их тут же обвинить все сёстры пожелали,
Аббатисе сказать, чтоб всыпала та им.
Затем, переменив намерение, те стали
Участницами ласк Мазетто силача,
Стакнувшись до того с обеими красами,
Оставшиеся три примкнули опосля.

Аббатиса ещё не знавшая об этом,
Гуляя днём в саду, увидела того.
Мазетто спал в тени, уставший этим летом,
Работая и днём, и ночью глубоко.
И ветра злой порыв поднял ему рубашку
Аж спереди назад, открыв его совсем.
Аббатиса, узрев достойную «упряжку» и,
Видя, что одна, дивилась долго всем.

Как инокини все, вошла та в вожделенье,
Гнедого разбудив, свела его к себе.
И горницу свою закрыв до воскресенья,
Держала тройку дней, доверившись слуге.
Пока хозяйка их испытывала сладость,
Монахини её уж начали ругать,
Ведь конь не доставлял давно им ту же радость,
Которую они привыкли получать.

И вот та, наконец, Мазетто отослала
Из горницы своей к обыденным делам,
Зато, средь бела дня кого-то посылала
Доставить ей слугу к большим её ногам.
Мазетто не тянул, решил, что роль немого,
Коль дольше ту играть, несла бы ему вред.
И смело госпоже, прервав обет немотства,
Аббатисе понёс, как ей казалось, бред:

«Мадонна, я слыхал, что курам, пусть их десять,
Чтоб радостно нестись, довольно петуха.
Но я ведь не петух, хотя топчу вас – девять,
Теперь же я устал несть грех ваш без греха!
Благодаря тому, что совершал дотоле,
Я вымотался весь и боле не могу…
Решайте, что со мной: хоть выбросить извольте,
Хоть яду дайте мне к концу уж моему».

Услышав его тембр, аббатиса замлела:
Придя глухонемым, он начал говорить.
«Что слышу я, Иисус! — сказать ему успела,
— Я думала – ты нем!» – хотела осенить.
«Мадонна, — сказал он, — так я и был, как пробка,
Но не с рожденья, нет – болезни то недуг.
Она и отняла язык мой больно робкий,
Лишь этой ночью я обрёл свой голос вдруг».

Поверив так ему, спросила недовольно:
«Сказал, что топчешь ты подряд девятерых?»
Мазетто рассказал, в чём дело ей привольно,
Та сразу поняла – птенцы не из простых.
Что нет у ней теперь монахини глупее,
Уж чем она сама, проспавшая сестёр.
Смекнув, не прогнала того, кто всех умнее,
Чтоб тот не осрамил в миру её костёл.

В ту пору уж завхоз скончался по болезни,
Послушницы нашли согласье меж собой.
Что было до того оставили без мести,
Устроили всё так, как требует устой.
Соседям разнесли, что словом их молитвы,
И милостью Христа, кем назван монастырь,
Вернули речь и слух Мазетто, слава литве,*
Завхозом крепким стал, как камень – алатырь.*

И келарем служа, Мазетто знал работу,
Которую с тех пор он мог переносить.
Он ею произвёл немало, слава богу,
Монашков мал мала: те стали уж ходить.
И дело так вели монашки осторожно,
Никто о том не знал, пока жила их мать.
Аббатиса сошла, и келарь стал тревожный,
Узналось дело их – пришлось детей принять.

Вернулся он домой отцом семейства полный,
Без долга их кормить и тратиться на них.
Господь взял на себя ту долю преисполнить:
Заботиться о них, как чадушках своих.
Приехал он туда, откуда сил преполный
Он вышел с топором когда-то на плече,
С той мыслью, что Христос тому вздаёт все полно,
Кто ставит Йму рога на пахотной меже.*

(Продолжение следует)