цена пророчества - 5

Навык по добавлению сюда картинок, а также их форматированию, и уменьшению в объемах не научилась делать, придется наслаждаться красотой по ссылке https://vk.ru/wall-240473998_82. Надеюсь, найдется добрый волшебник, который исправит мой промах. А ниже представляю свое творение, дабы ваши глаза насладились грамотной письменной речью, на ваших физиономиях появились роскошные улыбки, а в сердце и душе появился отклик.;;

Сон пришёл, как всегда приходит сон к тем, кто бежит слишком долго: без спроса, без стука, без разрешения. Кейн стоял в зале, которого не было. Зеркальном. Бесконечном. Стены — вода. Потолок — вода. Пол — вода. И всё отражало. Не его. Их. Их было четверо. Нет — одна. Четыре раза. Или четыре, которые притворялись одной. Каждая стояла в своём углу зеркала, и каждая — лицом к нему. Ведьма у рва. Мокрые тёмные волосы. Белые глаза. Лохмотья. И когда она повернула голову — свет скользнул по левой щеке, и там проступили ямочки. На щеке, у самого уголка губ, и на подбородке — маленькие, глубокие, округлые, словно их нажала невидимая рука в тёплое тесто. Сладкие, как мёд. Кейн никогда не видел их раньше. Или видел — но не замечал. Но теперь — заметил. И ещё заметил другое. Скулы. Линия челюсти. Изгиб бровей. Не те же — но похожие. Как будто кто-то рисовал с одного наброска, немного меняя, но не настолько, чтобы обмануть глаз. Ведьма в избушке. Те же волосы. Те же глаза — нет, другие. Тоже белые, но с фиолетовым огоньком, как угасающая звезда. Она говорила — и Кейн не слышал слов, но видел: ямочки. На щеке. На подбородке. Маленькие. Глубокие. Сладкие, как мёд. Те же. Точь-в-точь. И снова — тот же изгиб скул, та же линия подбородка, то же соотношение глаз и губ. Не копия — эхо. Отражение в воде, где рябь меняет черты, но не суть.
Эльфийка в коридоре. Платье цвета полуночи. Факел, от которого шла тень. Она проходила мимо — и не остановилась, но в одном шаге, в одном мгновении, между ударами сердца — тень скользнула по лицу, и на щеке и подбородке мелькнули ямочки. Маленькие. Глубокие. Сладкие, как мёд. Как роса, что собирается в чашечках цветов на рассвете — тёплая, густая, золотая. И Кейн увидел — увидел ясно, как видят только во сне — что лицо её сложено из тех же линий, что и его. Не одинаково — иначе. Но из того же. Из одного набора углов и теней. Как будто один и тот же мастер лепил их всех — и его, и ведьм, и эльфийку, и Ладу — из одной глины, одним пальцем, с одних пропорций, только руки были разные: то тёплые, то холодные, то мёртвые, то живые. Лада. Голубые глаза. Каштановые волосы, пахнущие дорогой. Тёплая. Живая. Она стояла в последнем углу зеркала, и Кейн хотел к ней — всем телом, всей грудью, всей изорванной душой. Она улыбнулась. Открыто. Честно. И от улыбки — ямочки. На щеке. На подбородке. Маленькие. Глубокие. Сладкие, как мёд. Не мёртвый мёд, не гнилостный, не тот, что пахнет гниющим фруктом, — живой. Тёплый. Золотой. Мёд, который пахнет летом, и хлебом, и домом, и всем, что Кейн потерял и не успел потерять. Те же ямочки. Что у ведьмы. Что у эльфийки. Что у той, в рву. Одна улыбка. Один мёд. И — те же черты. Не те же — но те. Родные. Как будто Кейн смотрел в четыре зеркала, и каждое показывало его лицо — искажённое, перевёрнутое, но его. Его скулы. Его подбородок. Его ямочки — а были ли у него ямочки? Он не помнил. Не думал. Но во сне — были. На щеке. На подбородке. Сладкие, как мёд.
Кейн стоял посреди зеркал и смотрел на четыре лица, и они были разными — и одинаковыми. Белые глаза и голубые. Холод и тепло. Гниль и хлеб. Но ямочки — одни. И черты — одни. Как будто кто-то взял одну форму и отлил четыре маски, и каждую — включая его лицо, включая Кейна, — из того же воска, тем же пальцем. Одинаковые ямочки — когда улыбались. Словно все пять — он и четыре они — были кем-то одним, кто научился носить разные лица, но забыл, какое настоящее. Кейн проснулся.

Три дня пути на юг. Три дня — мимо выжженных полей, через деревни, где окна были заколочены, а двери — распахнуты, словно дома зевали в пустоту. Мимо костров, у которых сидели люди и не грелись — потому что огонь не грел, когда мир трещал. Мимо виселиц, с которых качались не преступники, а те, кого сосед назвал ведьмой. Или демоном. Или просто тем, кто посмотрел не так. Утро четвёртого дня было серым. Мокрым. Нормальным. Кейн лежал на земле, у костра, который давно потух. Роса на плаще. Птицы в небе — живые, летящие, не падающие. Молот за поясом — тёплый. Сосуд за пазухой — тёплый. Два огня. Два якоря.
Он поднялся. Поправил суму. Провёл рукой по щеке. Пальцы нашли ямочки. На щеке. На подбородке. Были всегда. Он никогда не думал о них. А теперь — думал. И зашагал.

На дорогу вышел к полудню. И тогда услышал за спиной топот копыт. Не тяжёлый — не тяжёлая кавалерия. Лёгкий. Один всадник. Потом второй. Потом — скрип телеги.
— Стоять! — крикнул голос. Хриплый. С хрипотцой. Но не женский. — Стоять, кому говорю, а то ядрёна вошь на тебя спущу! Кейн обернулся. Не быстро. Рука — на молоте. По дороге катилась телега. Запряжённая мулом — тощим, упрямым, с выражением морды философа, познавшего тщету бытия. На телеге — двое. Один правил. Другой сидел на мешках и болтал ногами.
Первый — Корч. Кейн узнал его по походке, по рукам, по роже. Корч был стар. Старше Кейна. Старше, пожалуй, самих гор. Его лицо напоминало сушёное яблоко, которое мяли, роняли, топтали и снова сушили. Борода — седая, клочковатая, в ней застряли ветки и что-то, что могло быть либо соломой, либо паутиной. Глаза — маленькие, цепкие, как у ястреба, который перевёлся на земледелие, но привычку не потерял. Кейн знал его десять лет. Корч был кузнецом в деревне у Вдовьего Утёса. Ковал подковы, плуги, иногда — мечи. Когда Хаос полез, деревня опустела. Корч не опустел. Корч поехал за Кейном.
— Чаво встал как истукан? — Корч натянул поводья. Мул остановился и посмотрел на Кейна с укором. — Садись, покуда ноги целы. Всё одно — ты нам нужон, а мы тебе. Второй — Лис. Молодой. Худой. Вернее, не худой — сухой. Как вяленая рыба: ничего лишнего, только кости, сухожилия и наглость. Волосы — рыжие, всклоченные, торчали во все стороны, как будто их стригла гроза. Лицо — живое, подвижное, с весёлыми глазами, которые щурились, когда он лыбился, а лыбился он часто. Одежда — потёртая, но чистая. Что было странно для человека, который, как знал Кейн, промышлял тем, что чужие кошельки перетекали в его карманы. Незаконное перераспределение, называл он это.
— О, — Лис спрыгнул с телеги. — Глянь-ка. Живой. А мы уж думали — всё, отмучился.
— Отмучишься тут, — буркнул Кейн. — Хаос не ждёт.
— Ну, — Лис пожал плечами и ухмыльнулся, — Хаос, может, и не ждёт, а мы подождём. Садись, брат. Место есть. Места, в общем-то, нет, но мы потеснимся.
Кейн сел на мешки. Мешки были мягкие и пахли чем-то съестным — значит, Корч думал не только о героизме, но и о каше.
— Как вы меня нашли? — спросил Кейн.
— Нашли-то? — Корч сплюнул за борт. — А туды-сюды — не надо быть колдуном. Ты, паря, след оставляешь, как кабан по пашне. Давай сказывай — чево видал, чево слыхал, а мы баем — нам есть чево сказать.
— Печь трещит? — спросил Кейн.
— Печь? — Лис поднял бровь. — Ты про Печать, что ли?
— Про Печать.
— Трещит, — ответил Корч. — Ошшень даже трещит. Эдак, значитца, земля дрожала — третий день. У нас в деревне колодец пересох, а на дне — ядрёна — щель. В щели — жар. И вонь. А кум мой, Стёпка, — он в Низовьях был, — бает: там, бает, лорды передрались. Один другому замок сжёг, а второй — первому — в ответ. А третий сидит и ждёт, кого победитель съест. Война, паря. Не та, что за землю, а та, что от страху. Лорды, ядрёна их мать, обезумели.
Кейн молчал. Мул шагал. Дорога бежала.
— А ещё, — продолжил Корч, — бают, эльфы проснулись. Сильванар, бают, засветился. Местные пастухи видели — свет в небе, да такой, что овцы аж дохли.
— Я был там, — сказал Кейн.
— Ну? — Лис присвистнул. — И как? Чай, кофе, печеньки?
Кейн посмотрел на него.
— Смотря что считать печеньями. Меня избили, бросили в темницу, я сбежал через шахты, где в темноте жрёт то, у кого рот вместо лица. А у короля — Призма Забвения. Последний артефакт, который мне нужен.
Тишина. Мул фыркнул. Корч почесал бороду. Из бороды выпала ветка.
— Призма, значица, — протянул Корч. — Ну, тоды ой. Эльфы — они, паря, не те, с кем договориться можна. Они ж — как камень с глазами. Поговори с камнем — он послушает и промолчит. А Призма — эдакая вещь — они её просто так не отдадут.
— Я знаю, — сказал Кейн.
— И чево думаешь?
— Думаю, что камни можно бить.
— Можно-то можна, — Корч кивнул, — тока умные люди бают: бить — последнее дело. Первое — узнать, зачем камень лежит.
Кейн посмотрел на Корча. Корч смотрел на дорогу. Лис смотрел на обоих.
— Ты что-то знаешь, — сказал Кейн.
— Я-то? — Корч сплюнул. — Я ничего не знаю. Я кузнец. Но Стёпка мой, кум, — он у Сильванара бывал. Торговал у самых стен. Внутрь, бает, эльфы не пущают — ни живого, ни мёртвого. Но товар у края оставляешь, а утром — забираешь, и заместо товара — серебро. Тихо. Чисто. Без слов. Так и жили. Но Стёпка — он мужик глазастый. Бает: город у эльфов светится — изнутри, ровно, не как от факелов. Не от свечей. Отчего — непонятно. А потом стал баять: слыхал он от тех, кто у стен крутился, — есть там, бают, штука эдакая, Призма. Светит. И бают же: должна она, по-нашему, по-человеческому, Печать держать. А эльфы — направили её на себя. На стены. На башни. На короля своего. Красиво, бает. А Печать — трещит. И королю — пофиг. Потому что король, бает, и так вечен. Ему Печать — что мне подкова. Нужна — куёшь. Не нужна — ржавеет.
Кейн молчал. Мул шагал. Дорога бежала. Молот за поясом гудел — тихо, ровно, будто соглашался.
— Он использует Призму не по назначению, — сказал Кейн. Тихо. Как человек, который проверяет слово на вкус и находит его гнилым.
— Ну, — Лис развёл руками, — а ты как думал? Сильные мира сего всегда всё используют по назначению? По их назначению — да. По нашему — редко.
— Значит, мир рушится, а король наряжает стены, — Кейн стиснул зубы. — Печать — последняя защита от Хаоса. А он... он что, не понимает?
— Понимает, — Корч щёлкнул языком. — Эльфы, паря, они всё понимают. Понимать-то понимают, а делать — не делают. Им что — мир рушится, а они вон какие красивые. Стерильные. Пока стерильно — им и нормально. А когда к ним хаос полезет — тады поздно будет. Тады и они треснут, как глиняный горшок.
Кейн закрыл глаза. Голова гудела — не от боли, от ярости. Тупой, тяжёлой, как кувалда. Мир трещит. Люди гибнут. А бессмертный король с мраморным лицом подсвечивает себе стены.
— Мне нужна Призма, — сказал он.
— Ну так возьми, — Лис пожал плечами. — Попроси вежливо. Может, король добрый. Может, угостит чаем.
— Он меня чуть не убил, — сказал Кейн.
— А, — Лис кивнул. — Ну, тогда не чай. Тогда — план.

Они остановились у ручья, в тени старого ясеня. Корч разжёг огонь — маленький, бездымный, по-походному. Лис развалился на мешках, как кот на тёплой крыше. Кейн сидел на камне и смотрел на воду. Вода текла. Нормальная. Прозрачная. Не чёрная. Не густая. Просто вода. И на поверхности — его лицо. Обветренное. Уставшее. С ямочками на щеке и подбородке, которые он раньше не замечал, а теперь — не мог не замечать.
— Итак, — Лис сплёл пальцы замком и хрустнул костяшками. — Задача: проникнуть в эльфийский город, который стережут бессмертные стражи, пробраться в тронный зал, где сидит король, способный одной ладонью ломать рёбра, и стибрить артефакт, который, вероятно, охраняется лучше, чем кошелёк у скупого барона. Я ничего не упустил?
— Упустил, — сказал Кейн. — Король — не единственная проблема. Там ещё эльфийка. Белые глаза. Чёрные волосы. Я видел её дважды. Первый раз — в рву у Вдовьего Утёса. Тогда она была ведьмой. Второй — в коридорах Сильванара. Тогда она была эльфийкой. Одно лицо. Один голос. Она — не человек. И не эльф. Она — что-то другое.
— Что-то другое, — повторил Лис. — Прекрасно. Просто прекрасно. А ещё там, небось, дракон под кроватью и привидение в шкафу?
— Дракон уже был, — сказал Кейн. — И не под кроватью.
Лис присвистнул.
— Ладно. Значит, так. Прямо в ворота — нельзя. Ты это уже проверял. Лично. Рёбра — тому свидетели.
— Свидетели — это хорошо, — хмыкнул Кейн. — Не все могут похвастаться.
— А ты хвастайся — тянуче. Шучу. Короче. Ворота — нет. Стены — нет, я проверял на глаз: гладкие, без зацепок, и мох не растёт, гадство такое. Значит — снизу.
— Снизу? — Корч поднял бровь. — Там жо ров. Глубокий. И в рву — эта, как её...
— Чёрная жижа, — подсказал Кейн. — Я помню.
— Вот-вот. Жижа. И баба в ней стояла. Ядрёна баба.
— Бабу я беру на себя, — сказал Кейн. — Если она появится.
— А ежели не ты ей — она тебе? — Корч прищурился.
— Тогда мне не повезёт, — Кейн пожал плечами. — Но я привык.
— Ох, паря, — Корч покачал головой. — Ох и ядрёный же ты. Как квас. От тебя аж в носу щиплет.
Лис встал, отряхнул штаны и начал расхаживать — взад-вперёд, взад-вперёд, как лис в клетке. Подходило ему.
— Ладно. Снизу — шахты. Кейн, ты сам через них выбрался. Значит, знаешь ходы. Вопрос — можно ли через них зайти обратно.
— Можно, — сказал Кейн. — Я вышел. Значит, можно войти. Туннель узкий. Местами — обвалы. Но проходимо. Я — прошёл. С молотом и сосудом. Без оружия не прошёл бы.
— Молот — это хорошо, — Корч кивнул. — Молот — ядрёна вещь. Я ж кузнец. Мне скажи — что за молот?
Кейн вытащил молот из-за пояса. Положил на траву. Руны тускло мерцали — багровые, как угли.
— О-хо, — Корч присел. Пальцы — толстые, в мозолях, с обожжёнными кончиками — легли на рукоять. Осторожно. Как на новорождённого. — Вот это — вот это, паря, — работа. Это не кузня. Это... — он замолчал. Провёл большим пальцем по рунам. Палец дрогнул. — Это гномья ковка. Старая. Допотопная. Ядрёна — такой молот — это ж Печать ковать. Им.
— Им, — подтвердил Кейн.
— Ну, тоды, — Корч встал. Вытер руки о штаны. Лицо его — сушёное яблоко — стал серьёзным. — Значитца, так. План. Кейн — снизу, через шахты. Я — сверху.
— Сверху? — Лис поднял бровь. — Ты? По стенам?
— А чево? — Корч оскорбился. — Я, паря, на стену залезу — она и не заметит. Я ж не один. Местные, бают, эльфов боятся. А я — нет. Я эльфов видал. Красивые. Ну и чево? Красивый кувшин — а внутри — пусто. Я через стену — лестницу. Из верёвки. Стёпка дал. Сосновая доска. Гибкая. Перекинем — и я поверху. Мне — не драться. Мне — шум. Я кузнец. Я шуметь умею.
— Шум — это зачем? — спросил Лис.
— Отвлечь. Стража — вона, красивая, бестолковая. Услышат шум — побегут. Куда? Туды, где шум. А Кейн — сюды, где Призма. А ты, Лисохвост, — где?
— Я, — Лис ухмыльнулся, — буду неподалёку. На подхвате. На стреме. С телегой. Мул уже знает маршрут — он умный, умнее нас всех, если честно.
— Мул — да, — согласился Кейн. — Мул — умный. А ты?
— А я — быстрый. Мне ж не ум нужен, а ноги. Ты стибришь Призму, выскочишь через шахты, я встречу — на телегу — и погнали. Куда?
— Туда, — Кейн указал на восток. — Где Печать тоньше всего. Где небо цвета запёкшейся крови.
— Очаровательно, — Лис скривился. — Из огня — в полымя. Прямо в ад. Ну, по крайней мере, там тепло.
— Тепло — это хорошо, — сказал Корч. — А то ядрёна — того и гляди околеем.

Ещё два дня — обратно. Дорога на север, к Сильванару, шла через пепелища и мёртвые деревни. Мул шагал ровно, не торопясь, будто понимал: спешка убивает. Кейн молчал. Думал. Корч правил. Лис спал, свернувшись на мешках, как кот.
Ночь. Три тени у подножия холма. Сильванар сиял — серебряный, стерильный, мёртвый. Башни торчали из крон серебряных деревьев, как иглы из подушки. Свет — ровный, холодный, неестественный — лился отовсюду. Не лунный. Не звёздный. Призмный.
— Светится, — прошептал Корч. — Аж жуть. Как покойник в белом саване. Красиво — а жуть.
— Это Призма, — сказал Кейн. — Вся энергия — на город. На стены. На красоту. А Печать...
— А Печать — трещит, — закончил Лис. — Ну что. Красота требует жертв. А эльфийский король — красота требует жертв миром. Ладно. Погнали?
Кейн смотрел на светящийся город. Город, который пожирал силу, предназначенную для защиты всего сущего. Город-паразит. Город-пир во время чумы. И Кейн думал. Думал — потому что красть — это плохо. Кейн знал это с детства. Не из книг. Из жизни. Мать говорила: «Чужое — не бери. Даже если голоден. Даже если нужно. Чужое — чужое.» И Кейн не брал. Никогда. За всю жизнь — ни одной чужой вещи. Меч — свой. Доспех — свой. Всё своё. Даже бедность — своя. А теперь — красть. Призма — не его. Призма — эльфийская. Хоть король и использует её не по назначению, но она — его. Его — по праву силы. По праву древности. По праву «я здесь живу, а ты — нет». Красть — это зло. Малое, тихое, незаметное — но зло. Зло не потому, что кому-то станет хуже. А потому, что тебе — станет хуже. Ты переступишь черту — и черта перестанет существовать. Сегодня — Призма. Завтра — чужая жизнь. Послезавтра — чужая душа. Кейн видел это. Видел в людях, которые начали с малого и кончили — резкой чертой, за которой ничего нет. Только Хаос. Но. Мир рушится. Печать трещит. Люди гибнут. Хаос прорвался. А король — жмёт из Призмы соки, как из спелой дыни, и миру — на это плевать. Потому что миру уже не до плевков. Мир уже — на коленях. Выбор: украсть — и стать вором. Не украсть — и стать свидетелем конца света. Честным свидетелем. С чистыми руками. С чистой совестью. Мёртвый с чистой совестью — это... что? Это — мертвец. И ничего больше.

Кейн закрыл глаза. Тьма. Привычная. В темноте — лица. Все четверо — и все пятеро, потому что он был пятым. Одни и те же скулы. Один и тот же подбородок. Одни и те же ямочки — на щеке, на подбородке — сладкие, как мёд. Зеркало. Отражение. Трещина, которая прошла не только через Печать, но и через людей, и через сущностей, и через него самого.
Он — вор? Он — герой? Он — сломанный рыцарь с молотом и сосудом, который идёт спасать мир, который, может, и спасать-то не стоит?
Кейн открыл глаза.
— Я украду, — сказал он. Тихо. Без пафоса. Как человек, который согласился на операцию, от которой тошнит.
— Ядрёна, — Корч кивнул. — Правильно, паря. Иногда — надо.
— Иногда — надо, — повторил Лис. — А иногда — просто нет другого выхода. Ты не виноват, что выхода нет. Виноват тот, кто выход закрыл.
Кейн посмотрел на них. Корч — старый кузнец с лицом сушёного яблока. Лис — молодой вор с весёлыми глазами. Оба — готовы. Оба — с ним. Не из долга. Не из чести. Из чего-то, чему нет названия, но что заставляет людей бросать тёплые дома и ехать за человеком, который ведёт их в ад.
— Тогда — по местам, — сказал Кейн.

Шахты встретили его гулом. Привычным. Утробным. Кейн шёл — быстро, уверенно. Он знал дорогу. Каждый поворот, каждый обвал, каждый мост над провалами. Темнота была — но не та, не первая. Мох на стенах не тянулся к нему. Тени не двигались. Тот, что в темноте, — молчал. Или ушёл. Или ждал — глубже. Сокровищница. Молот на поясе. Сосуд за пазухой. Кейн не остановился. Прошёл мимо. Дальше — вверх. По жёлобу, который в прошлый раз нёс его вниз. Теперь — вверх. Руки скользили. Рёбра стонали. Но — вверх. Туннель вывел его за тронный зал. В боковой коридор. Тихий. Белый. Кейн прижался к стене. Прислушался. Тишина. Слишком тихо. Слишком бело. И тогда — грохот. Снаружи. Со стен. Корч. Кейн улыбнулся. Первый раз за... он не помнил, за сколько. Корч шумел — как обещал. Грохот, треск, — Кейн даже расслышал ругань, густую, северную, с диалектизмами, от которых покраснели бы и матрос, и рыбак. Стража — двое, красивые, холодные — скользнули к выходу. Бесшумно. Быстро. Скука на лицах сменилась чем-то новым: раздражение. Первая эмоция за тысячу лет. Кейн мысленно поблагодарил Корча. Тишина. Но другая. Кейн прислушался — и услышал: шаги. Не стражи — тяжелее. Величественнее. Тот самый размеренный ход, который он уже слышал однажды, когда король входил в тронный зал. Шаги удалялись — к выходу, к стенам, к шуму. Король вышел. Бессмертный, неторопливый, раздражённый — король пошёл посмотреть, что смеет шуметь у его стен.

Зал был пуст. Кейн не стал тратить время. Призма — на троне. Или в троне. Или — трон был из неё. Кейн подошёл. Призма Забвения лежала на подставке из лунного камня — прозрачная, гранёная, пульсирующая изнутри тем же серебряным светом, что заливал город. Тёплая. Живая. Как молот. Как сосуд. Кейн протянул руку. И замер. Чужое. Не его. Зло — красть. Он знает. Он — рыцарь. Рыцари не воруют. Рука дрогнула. Молот за поясом гудел. Сосуд пульсировал. Два огня. Два якоря. А третий — Призма — ждал. Кейн чувствовал: она тоже гудит. Тихо. На своей частоте. Не с ним — с Печатью. С той, что трещала. Призма хотела домой. Хотела делать то, для чего была создана. Не украшать тронный зал. Не освещать стены. Держать. Защищать. Латать. Кейн взял Призму. Она была лёгкой — неожиданно лёгкой для чего-то, от чего зависел мир. Холодная — и сразу тёплая. Пульсирующая. Кейн спрятал её за пазуху, рядом с сосудом. Три огня. Три якоря. Что-то — не звук, не движение — присутствие. Кейн обернулся. Пусто. Белые стены. Но на затылке — холод, как от чьего-то взгляда. Не враждебного. Не дружеского. Просто — смотрящего. Как будто темнота за стенами открыла глаза и моргнула. Один раз. Кейн не стал ждать. Он пошёл.

Снаружи — хаос. Не тот Хаос — настоящий. Корч орал на стене, размахивая доской. Два эльфа — красивые, невозмутимые — стояли внизу и смотрели на него с выражением, которое у эльфов заменяло недоумение. Мул — привязанный к дереву — жевал листья и делал вид, что его это не касается.
— Кейн! — Лис вынырнул из-за куста. Глаза — круглые. — Ты?! Живой?! С Призмой?!
— С Призмой, — Кейн хлопнул себя по груди. За пазухой — три огня. Три пульса.
— Ого, — Лис присвистнул. — Ну ты даёшь. Рыцарь без страха и упрёка — и с лёгкой кражей на душе. Шучу. Бежим!
— Корч! — крикнул Кейн.
— Иду, паря, иду! — Корч спрыгнул со стены. Упал. Встал. Отряхнулся. — Ядрёна вошь — высота-то какая! Погнали, пока красивые не очухались!
Телега. Мул — отпряжённый, погружённый. Лис — на козлах. Кейн — запрыгнул. Корч — запрыгнул. Мул — пошёл. Без понуканий. Без криков. Сам. Как будто знал. Как будто понимал.
Сильванар остался позади — серебряный, сияющий, пустой. Кейн оглянулся. Свет в башнях мигнул — раз, два — и погас. Первый раз за тысячу лет. Призма ушла. И город — без неё — был просто камнем. Деревом. Мхом. Красивым, но — мёртвым. Какой и был всегда.
— А король? — спросил Лис.
— Король — переживёт, — сказал Кейн. — Бессмертный же.
— А мы?
— А мы — нет. Потому.
Кейн достал Призму. Подержал на ладони. Серебряный свет — тёплый, живой — пульсировал. Рядом — сосуд с драконьей кровью. Золотой, тяжёлый. И молот — на поясе, багровый, рунный.
Три артефакта. Три части одной Печати.
— Ну, — Лис натянул поводья. Мул ускорил шаг. — Что дальше?
— Дальше — на восток, — сказал Кейн. — Туда, где небо цвета запёкшейся крови. Где Печать тоньше всего. Где Хаос уже — не «скоро», а «уже».
— Красотища, — Лис скривился. — Прямо туристический маршрут: «Приезжайте в разлом. Почувствуйте конец света. Сувениры — бесплатно».
— Сувениры, — Корч хмыкнул, — это хорошо. А ядрёна — мечтаю о сувенире. Эдакая — штука — эльфийская, светящаяся. Хоть подсвечник.
— Подсвечник им, — Кейн усмехнулся. — Они ж — свечи не жгут. Стерильные.
— Во-во! — Корч хлопнул себя по колену. — Стерильные! Ядрёна — сто лет живёшь, а тебя всё равно к полу прибьют за то, что ты пыльное пятно! Вот и живи после этого.

Телега катилась. Мул шагал. Звёзды — над головой. Все. Кроме одной. На востоке — пустота. Дыра. Зияние. Кейн закрыл глаза. За веками — тишина. Его собственная тишина. Его собственная темнота. Своя. А за спиной, в темноте шахт Сильванара, тихо, едва слышно — голос. Её голос. Тёплый. С хрипотцой. Ты украл, Кейн. Ты переступил. Теперь ты — один из нас. Зеркало. Трещина. Отражение. Беги, рыцарь. Беги. Печать ждёт. И я — жду. Там, где куётся. В глубине. Где кончается честность и начинается спасение. Тишина. Ветер. Скрип телеги. Шаг мула.
Кейн не обернулся.

Удалось посмеяться, сколько раз??