Я не трогаю письма...

Я не трогаю письма. Не жгу твой портрет.
Пусть стоит на столе, запыленный.
Говорят мне: «Его уже несколько лет
Поглотил этот мир прокаженный».

Говорят, его имя — синоним беды,
Что он черств и отравлен гордыней.
Мне приносят дрова, родниковой воды,
Укрывают озябшую спину.

Только я-то всё знаю. Я помню на вкус
Эту сталь под твоими руками.
Я за эту суровую, горькую гнусь
Уцепилась зубами, замками.

Ты бываешь жесток? Ты бываешь слепым?
Ты приходишь домой только злиться?
Это легче, чем стать для кого-то чужим,
Чем в холодной постели проститься.

Знаю каждую трещинку сжатых перстов,
Когда ты молчаливый и хмурый.
Среди сотен красивых, пустых голосов —
Лишь в твоей темноте авантюры

Есть живое. Там бьется затравленный волк,
Искалеченный долгом и властью.
Он рычит на меня, но без этого долга
Он распался бы пылью на части.

Я латала рубашки. Стирала белье.
Выносила из дома усталость.
Счастье женское — это суметь у нее
Отобрать хоть ничтожную малость

Той иглы, что тебя пришивает к войне,
К ледяным перекресткам ненастья.
Если больно тебе — пусть болит это мне.
В этом крохи безумного счастья.

Пусть дороги твои заметает метель,
Пусть трактиры встречают огнями.
Он вернется. Мой злой, мой единственный зверь.
Потому что я здесь. Под дверями.