Мы встретились в пору гниющих аллей...

Мы встретились в пору гниющих аллей,
Когда даже воздух становится слаще.
Любовь постучалась у самых дверей,
Но славит она уходящих.

В ней нет лихорадки, и сбитого сна,
И пульса под тонкой и юной ключицей.
Она — это горькая тишина
Над дважды прочитанной жизни страницей.

Мы греем ладони о чай, не о страсть,
Считаем морщинки в глазах друг у друга.
Какая жестокая выпала сласть:
Назвать наконец-то любимым и другом

Того, кто был нужен лет десять назад,
И с кем бы тогда — без раздумий и в пропасть.
Теперь же меж нами — невидимый сад
Из наших ошибок, упершихся в строгость.

Мы смотрим на небо, где тает скворец,
Спешащий покинуть пустые широты.
Я знаю: любому началу — конец,
У этой любви — лишь больные высоты.

Нам поздно гореть. Нам нельзя рисковать —
Скелеты не выдержат долгого бега.
Нам проще теперь по ночам целовать
Остатки измученного человека.

Ты просишь остаться. И я остаюсь,
Цепляясь за этот обман мимолетный.
Какая-то стылая, поздняя грусть
Вливается в вены настойкой болотной.

Мы учимся нежности через озноб,
Сквозь кашель простуды, сквозь ломкую старость.
Наш рай превратился в заброшенный гроб,
Где вместо блаженства — пустая усталость.

Пусть ветер гудит в водосточной трубе,
Смывая последние краски сезона.
Я слишком покорна осенней судьбе,
Чтоб требовать солнца иного закона.

Мы будем смотреть, как сгорают листы,
Держаться за руки от скуки и страха...
Ведь если так долго блуждаешь во тьме,
То светом покажется даже и плаха.

Мы варим глинтвейн не для страсти — для сна,
Чтоб горло смягчить от предчувствия вьюги.
За окнами корчится, плачет весна
Из листьев опавших на мертвом досуге.

Мы поздно нашли этот тихий причал,
Где можно укрыться от мира и крика.
Но кто-то за нас уже всё подписал —
Любовь перед осенью слишком безлика.