Баллада о Проклятом

Когда остыла первая звезда,
А небеса оделись в киноварь,
В наш мир пришла великая беда —
Зажегся он, как древний государь.

Не от отца и не от смертной девы
Он принял плоть. В его чертах сошлись
Покой небес и бешенство гнева,
И первозданная, слепая высь.

Смолкал напев при взгляде на него,
Твердела сталь, немели менестрели.
Природа создала из ничего
Сосуд для той божественной купели,

Что убивает тех, кто смотрит вскользь.
Он был прекрасен гибелью самой.
Но сквозь его полуночную кость
Сквозил незримый холод гробовой.

За эту стать, за этот горький дар,
За свет луны в зрачках нечеловечьих,
На плечи пал невидимый удар
Анафемы на всех наречьях.

Старухи осеняли вслед персты,
Шептали вслед: «Исчадье Преисподней».
А он сносил проклятья красоты,
Становясь год от года чужеродней.

Он мог бы лечь покорно под алтарь,
Мог сжечь дотла завистливые троны.
Но он молчит. Он вечный государь
Своей души, во льду свои законы.

О странник! Если встретишь средь руин
Фигуру, облаченную в печали,
Не всматривайся в сумрак паутин,
Что сотканы из звездной острой стали.

Изыди прочь. Замкни свои уста.
Спеши домой, укрой детей и двери.
В нем дышит та пустая красота,
Что пострашнее, он не верит.

Она сулит забвение и сон,
Истому тел и помраченье духа...
Но тот, кто будет все-таки пленен,
Оглохнет вдруг. И истончится слухом

До тонкой нити. И поймет тогда,
Прислушиваясь к ледяной метели:
Его душа сгорела без следа
Еще до первой самой колыбели.

Он осужден скитаться меж людьми,
Нести свой лик — прекрасное распятье.
И нет конца нелепому пути
Изнаночному, рваному заклятью.

Лишь иногда, когда густеет мгла,
Он запрокинет мертвенное темя
И спросит тихо, выжегши дотла
Чужое сердце:
— Наступило ль время?