Дети войны

**[Куплет 1]** 
Когда гремит железо, дети рисуют солнце 
С чёрным ободком — они не знают, что затменье, 
Они так видят небо, так слышат вой. 
Их азбука — не «А», а звук разрыва, 
Их счёт — не до десяти, а до тишины. 
Выучив алфавит войны, забыть его нельзя — 
Он вписан в изгиб ладони, сжимающей пустую кружку. 
Взрослые спорят о картах и границах, 
А ребёнок войны смотрит на карту 
И видит только одно: где можно спрятаться, 
А где нельзя. Он — географ подвалов, 
Знаток ночных теней, и его компас — запах дыма, 
Запах дыма, запах дыма.

**[Припев]** 
Дети войны не становятся взрослыми — 
Они становятся немыми свидетелями. 
Им нельзя дать слово — рухнут башни из песка. 
Они сидят в углу и считают, сколько раз за сегодня 
Вздрогнуло небо, вздрогнуло небо. 
Когда их спрашивают о счастье — 
Они показывают пустые ладони: 
«Вот. Всё, что осталось. Хотите?» — 
И нам становится стыдно за свои полные карманы.

**[Куплет 2]** 
Позже, когда железо остывает, 
Эти дети строят дома из стёкол, что уже разбиты. 
Кирпич на кирпич — но кладка выходит кривой, 
Потому что фундамент сдвинут войной. 
Прохожие качают головами: «Неумехи». 
А это не неумелость — это земля ещё дышит под ними, 
Земля ещё помнит, земля ещё дышит. 
Старики с ясными глазами — те бывшие дети — 
Сидят на лавочках и не рассказывают внукам сказок. 
Они молчат. Внуки думают — деды глухи. 
Нет. Они просто слышат то, чего уже нет, 
Но что громче любого слова, громче любого слова.

**[Припев]** 
Дети войны не становятся взрослыми — 
Они становятся немыми свидетелями. 
Им нельзя дать слово — рухнут башни из песка. 
Они сидят в углу и считают, сколько раз за сегодня 
Вздрогнуло небо, вздрогнуло небо. 
Когда их спрашивают о счастье — 
Они показывают пустые ладони: 
«Вот. Всё, что осталось. Хотите?» — 
И нам становится стыдно за свои полные карманы.

**[Куплет 3]** 
И вот вопрос: если ребёнок выжил под бомбёжкой — 
Он потом боится грома? 
Или перестаёт бояться всего, кроме людского шёпота 
За спиной? И то, и другое — неправильный ответ. 
Правильный — он просто перестаёт удивляться. 
Это самое страшное. Это самое страшное. 
Мы ходим по асфальту, под которым лежат кости, 
Мы не знаем их имён, но они знают наши шаги. 
И каждый шаг — это эхо, и если прислушаться, 
Можно разобрать ритм: «жить, жить, жить…» 
Но обрывается на середине, обрывается на середине.

**[Финал]** 
А потом они уходят. И не оставляют записок. 
Только пустой подвал, обугленный мяч 
И дверь, которая никогда больше не захлопнется. 
Зато мы помним. Или нет? 
Мы отворачиваемся, идём дальше, варим кофе, смеёмся. 
А за нашей спиной — детский взгляд, 
Который уже видел всё, что нам только предстоит 
Увидеть в кошмарах. Только кошмары у них — цветные, 
Потому что реальность была ярче любого сна, 
Ярче любого сна, ярче любого сна. 
И мы не помним. Или помним? 
Но они — помнят. Всегда. Всегда.