Ерш твою медь

   На дворе стояли переломные восьмидесятые. Возле гостиницы «Россия» царил обычный туристический хаос: интуристы шумно грузились в автобусы, перекликались, махали руками, проверяли фотоаппараты и сумки. Наконец двери захлопнулись, моторы взревели, и автобусы, набитые немецкоязычной публикой, плавно тронулись в сторону МКАД. Сидя у окна, я пытался себе представить, что может выйти из нашей затеи, которая никак не укладывалась в моей голове. Привезти всю эту горланную свору интуристов в нашу захудалую деревеньку, в которой мой отец купил дом, и в который мы частенько наведывались на выходные, казалось мне безумием!
 По плану городские экскурсии уже были проведены: Красная площадь, ГУМ, ЦУМ, Кремль, обычный набор. У меня была сборная Германии, у отца — Австрии. Группы по языковым причинам держались вместе, и теперь надо было срочно придумать что-то новое.Отец, долго не раздумывая, предложил:
 — А давай отвезём их в нашу деревню.
Я посмотрел на него как на безумца.
 — В нашу? Ты серьёзно? Там же грязь, дороги размыты, дома покосившиеся. Что они там увидят? Отец только прищурился. В глазах у него загорелся лукавый огонёк.
 — Вот именно это они и увидят. Настоящую русскую деревню. Для них это будет подарок судьбы. Москву они видели по десять раз, а такого не видели никогда.
Я хотел спорить, но спорить с ним в такие минуты было бесполезно. Он уже всё решил.
   И тут перед глазами у меня вдруг всплыл один местный старичок — дядя Коля. За свою манеру изъясняться он получил в округе прозвище: «Колька, ерш твою медь», поскольку очень любил это выражение и вставлял его в своем разговоре и к месту, и не к месту, а чаще всего вместо всех знаков препинания. Казалось, эта фраза въелась в его нутро, как ржа или еще что-то, что уже нельзя отстирать или отскоблить, став его второй натурой. Он буквально пропитался духом этого словесного паразита, и никому уже не мыслился без него. Пожалуй, без этого выражения не было и самого дяди Коли, настолько его образ слился с ним.
 — Вот если он нарисуется, тогда пиши пропало, — подумал я. Дядя Коля был человеком простым, по-деревенски хитроватым, и неудержимо тянувшимся к горячительному. Каждый раз, когда мы появлялись в деревне, он притаскивал куриные яйца в расчете обменять их на водку. Откуда он их добывал в таких количествах, оставалось загадкой. Из карманов, рукавов и каких-то бездонных недр своей ветхой телогрейки он извлекал яйца так ловко, будто был не деревенским пьяницей, а цирковым фокусником. Получив желанное, он смешно скукоживался, озирался по сторонам и огородами давал дёру домой. Причиной его непреодолимого панического страха являлась жена: крепкая, дородная, голосистая деревенская баба, которая неустанно бдила за ним. Попадись он ей с водкой — оглобля по хребтине была ему гарантирована. Я никак не мог взять в толк, как ему вообще удавалось так незаметно от нее уводить из хозяйства куриные яйца, да еще в таком количестве! Вот что тяга к «зеленому змию» с человеком делает!

   Мысли мои прервал резкий толчок: автобусы свернули с большака к просёлочной дороге, ведущей в деревню.Погрузившись в свои размышления, я вовсе не заметил, как пролетело время. Тем временем отец по-хозяйски указывал водителю дорогу, пытаясь убедить его смело съезжать с большака. На дворе стояла глубокая русская осень со всеми вытекающими из этого последствиями, ведь намокшая разбухшая глина на проселочной дороге не обещала ничего хорошего. Водители остановили автобусы и, выйдя из них, почесывали затылки, прикидывая, стоит ли рисковать. В конце концов автобусы съехали с шоссе.
   Они кренились, поскрипывали, прыгали на кочках. В салоне то и дело раздавались немецкие возгласы, из которых даже без перевода было ясно: русские дороги производят сильное впечатление. Кто-то смеялся, кто-то ругался, кто-то уже снимал происходящее на камеру.Через несколько минут мы въехали в деревню.Автобусы, взвизгнув тормозами и выпустив сизый выхлоп, остановились на околице. Двери распахнулись, и на свободу хлынула пёстрая, громкая, размятая дорогой толпа.

   Деревенька, не слыхавшая ничего громче пьяной ругани дядя Коли и причитаний его старухи, от неожиданности просто оцепенела! В воздухе зажужжали кинокамеры, защёлкали фотоаппараты. Целомудренная деревенская тишина была взорвана так, будто на околицу высадился десант. Иностранцы оживлённо переговаривались, снимали избы, колодец, огороды, покосившиеся заборы, коровьи лепёшки на дороге и старушек, выглядывающих из-за занавесок.
   И вот в самый разгар этой экскурсионной вакханалии перед обезумевшей от восторга толпой добропорядочных бюргеров вдруг возник дядя Коля. Откуда он взялся — из избы, из огорода, из дыма, из самой русской земли — понять было невозможно. Он стоял в потасканной телогрейке, с доброй старой берданкой наперевес, опухший, похмельный, с красными глазами, и орал во всю лужёную глотку:
 — Ахтунг! Хенде хох, ерш твою медь! Аллес шиссен!
 Добропорядочные бюргеры, ошалевшие от внезапного появления вооружённого старика, побросали сумки, камеры, фотоаппараты и, не сговариваясь, подняли руки вверх, боясь шелохнуться.
 – Аллес шиссен, Гитлер капут, ерш твою медь! – продолжал надрываться неугомонный дядя Коля, грозно зыркая заплывшими зенками и держа на прицеле толпу иноземцев. Его отёкшие с перепоя глаза сверкали исподлобья. Он пытался понять, откуда в его деревне взялась немецкая речь и почему война началась без объявления.Первым пришёл в себя я. «Как в воду глядел! – промелькнуло в голове.
 — Дядя Коля! — крикнул я из толпы. — Опусти ствол!
Он заморгал, пытаясь разглядеть, кто говорит по-русски.
 — Кто тут, ерш твою медь?
Я вышел вперёд.
 — Сашка, ты что ли? — сипло спросил он. — Тебя в плен взяли?
 — Никто меня в плен не взял. Это туристы. Всё в порядке.Подошёл отец.
 — Коля, успокойся. Это наши гости.
Но интуристы продолжали стоять с поднятыми руками. Люди они были дисциплинированные: команды опустить руки пока не поступало. Отец быстро оценил ситуацию и тихо сказал по-немецки:
 — У кого есть выпивка, доставайте. Быстро.
Один немец, дрожащими руками, вытащил из сумки бутылку виски «Ред лейбл», поднял её над головой и робко произнёс:
 — Bitte sch;n!
 — Дядь Коль, — сказал отец, — вот, возьми. Похмелись. Это друзья.
   Старик недоверчиво кивнул головой немцу с бутылкой, давая понять, чтобы тот медленно вышел и поставил бутылку рядом. Осторожно пятясь бочком, немец вышел из толпы и покорно поставил бутылку на землю рядом с дядей Колей.
 — Сашка, подержи, — буркнул дед и сунул мне берданку. — Только держи на мушке, ерш твою медь!
Он схватил бутылку и попытался открыть её трясущимися руками. Пробка не поддавалась. Отец помог, откупорив злосчастный пузырь.Дядя Коля запрокинул голову и влил в себя прямо из горла добрую дозу дорогого заморского пойла. Потом смачно рыгнул, крякнул и на глазах начал возвращаться к жизни. Лицо его расправилось. В мутном взгляде появилась первая робкая мысль.
 — Добрая самогонка, ерш твою медь, — удовлетворённо сказал он и снова приложился.
Публика ахнула! Кто-то ненароком потянулся за фотоаппаратом. Один молодой немец, похожий на Паганеля из Жюля Верна, достал блокнот и тщательно записал:
" Топрая самоконка, йорш твою меть".
Он изучал русский язык и постоянно приставал ко мне с вопросами, что значит то одно, то другое. В этот момент я впервые по-настоящему испугался за его дальнейшую лингвистическую судьбу.
   Когда же пузырь опустел на добрую половину, сознание вернулось к старику, и он окончательно пришел в себя.
 — Сашка, Генка, — спросил он, окидывая толпу смурным взглядом, — что это за немчура в деревне, ерш вашу медь?
 — Спортсмены, — сказал отец. — На соревнования приехали. А здесь у них экскурсия.
Кто-то из гостей осторожно приблизился, видя, что атмосфера разряжается, и заботливо протянул дяде Коле заморский бутерброд.
 – Тот вновь маханул залпом из горла, закатив от удовольствия глаза, а потом занюхал бутербродом и скромно откусил немного от нежданного трофея.
 – Гут? – робко спросил немец, предложивший ему бутерброд.
 – Гут, гут! Гут шнапс! – ответил дед, довольно покрякивая. Толпа ожила.
Интуристы начали рыться в сумках и доставать кто что мог: бутерброды, шоколадки, банки пива, сувениры, маленькие бутылочки. Всё это они почтительно подносили похмельному защитнику деревни, стараясь окончательно его задобрить.
В лучах полыхающего солнца довольный дядя Коля сидел на завалинке, разомлевший, с берданкой рядом, и принимал дары с видом местного языческого божка.
Через несколько минут самые смелые уже фотографировались с ним. Потом подтянулись остальные. Дед вошёл во вкус. Он улыбался беззубой улыбкой, щурился на вспышки и благосклонно позволял иностранцам становиться рядом, класть руку ему на плечо и снимать его на фоне собственной избы.
   Деревня тем временем тайком выглядывала из окон. Такой славы дядя Коля, кажется, не знал даже в день Победы. Однако в какой-то момент подобревший и гостеприимный дядя Коля внезапно исчез. Гости встревожились, но ненадолго: вскоре он вновь появился в своей чудо-фуфайке и с ловкостью заправского фокусника начал извлекать на свет божий куриные яйца, поражая изумленную публику. Яйца появлялись одно за другим. Из рукава, из-за пазухи, из бокового кармана, из каких-то немыслимых складок телогрейки. Интуристы смотрели на это как на цирковой номер.
 — Фриш! — гордо заявил дядя Коля, демонстрируя яйцо. Потом разбил скорлупу и, подавая пример, выпил содержимое. Немцы поначалу отшатнулись.
 — Нельзя отказываться, — быстро пояснил я.
 — Обидите!
Они посмотрели на хмурые брови дяди Коли и покорно подчинились обстоятельствам. Один за другим цивилизованные бюргеры стали пить сырые деревенские яйца из-под курочки, кривясь, моргая, но одобрительно кивая: Гут, гут! Зер гут!
Дядя Коля сиял. Он посапывал, отхлёбывал из початой бутылки и всё больше входил в роль хозяина земли русской, принимающего заморское поклонение.
   И вдруг всё резко изменилось. На фоне всей этой воцарившейся деревенской идиллии, нежданно-негаданно, только что бывший героем дня, дядя Коля вдруг присел, скукожился и в раскоряку, как выброшенный на берег краб, начал пятиться к огородам. Сначала медленно, потом быстрее. Через секунду он уже давал дёру в раскоряку, как застигнутый врасплох заяц, продираясь сквозь крапиву, бурьян и малинник, куда-то в бездонные серые поля... В воздухе повисло только глухое:
 — Ерш твою медь…
А следом через всю деревню покатился яростный женский крик:
 — Колька! Паразит! Ерш твою медь!
На дороге появилась его жена. Она неслась издалека с грозной оглоблей в руках наперевес, как с боевым штандартом, точно на амбразуру в последний бой. Вся деревня, казалось, вжалась в землю. Интуристы замерли.
 — Что случилось? — посыпались вопросы. — Почему он убежал? Что она делает?
Отец невозмутимо посмотрел вслед исчезнувшему в бурьяне герою экскурсии и сказал:
 — Ничего особенного. Сейчас жена поймает его и отходит оглоблей по хребтине.
 — За что? — ужаснулись гости.
Отец пожал плечами:
 — А так. Не за что. Бьёт — значит любит!– многозначительно произнес мой отец и задумался.
 «Пьет, сначит, лупит!» – записал неутомимый немецкий «Паганель» в свой блокнот.    – Россия, русская душа, загадка! – произнес он многозначительно и с тоскою глянул в сиротливо зияющие просторы полей, где удирая от крепкой русской любви и сверкая пятками, растворился наш герой дня, дядя Коля «ерш твою медь».