Кристина Россетти. Заросли старого мира

Кристина Джорджина Россетти (1830–1894)

ЗАРОСЛИ СТАРОГО МИРА
Una selva oscura.'—Dante.
(«Тёмный лес» – Данте)

Спала иль нет я (знать то не досуг)
В лесу, могла или нет, я заблудиться,
Там, где птенцов высиживали птицы,
Таясь в листве вокруг:
То дуб иль ясень, кипарис иль бук,
 
Сребристая осина, что дрожит,
Платан иль сикомора золотая,
Вяз, что гниет, внутри весь высыхая,
Иль плющ, что слаб на вид,
Сосна, иль всё, что в зелени стоит.

Казались птицы разными вполне:
Как след на крыльях от небес лучистый,
Как тренькающий изумруд пушистый,
Как уголёк в огне,
Как некий мир, весёлый и цветистый.

Весёлый щебет порождал их зев,
Настроен клюв их для музЫки милой.
Казалось, больше мудрости в ней было,
Ведь скучен наш напев,
И мысли все нелепы иль без силы.

Их пищей были бабочки, цветы,
И ягоды кораллового цвета,
Питьём была роса, в цветах согрета,
Где сладости густы:
Глаза сверкали их, и крылья, и хвосты.

Тень, где скакали весело они,
Навстречу солнцу прыгала, мигала;
Листва на ветках тени создавала,
Качаясь в той тени
От ветерка, и шелестя все дни.

Вода негромко, медленно текла,
Распространяя свежесть, но откуда?
Казалось, что не здесь, не там, повсюду!
Так вся земля пила,
И земляника у корней росла.

Но я, смотря на то, о чём здесь речь,
Уставшая ходила и в мученье,
Как тот, кто испугался подчиненья,
Коль над главою меч,
Иль смерть, иль вред, иль хлеба не испечь.

Моей побитой жизни весь разгром
Я встретила в тот горький час с томленьем,
Сменил он силу мне - оцепененьем,
Мой мир – борьбой потом,
Себя проткнуть безжалостным ножом.

В унынье меня ввергла красота,
Разгневала меня собой жестоко,
Оставила меня столь одинокой,
Одна мне маята,
Полна вся чаша, в сердце пустота.

Ведь то, что было, говорит верней
О том, что не было, не будет боле;
Прибавив бедность к моей нищей доле,
Рок сделав мой пустей,
Печальней, из-за пира на приволье.

Я села потому: зачем я шла?
Глаза закрыла: видеть нет желаний,
И уши не закрыть от всех звучаний.
Избегнуть не могла
Я болтовни ликующих созданий.

И всё ж невольно услыхала я:
(Во сне или наяву, так не узнала),
За нотой нота музыка стихала;
Замолкла птиц семья,
И ветерки вздыхали у ручья.

Казалось, здесь рыдали капли вод,
Источники все всхлипывали рьяно,
Лил слёзы водопад в прыжке вперёд,
Спускаясь через грот;
Над облаками звякнул гром нежданно.

Такой всеобщей скорби резкий звук
Я слышала, но слышать не желала;
Лишь скорбь одна вблизи, вдали блуждала;
И ничего вокруг,
Одни лишь стоны, боль или испуг.

Страдала в муках я, свой рок узрев,
Всем сердцем против света восставая,
И глубь земли, и неба высь пронзая,
Сбирала мрак и гнев,
За ночью ночь, за гневом гнев сгребая.

Ах, эта горечь мятежа такого,
Всё ненавистно, всё одна тщета,
Что бьётся и крушится о засовы,
Судьба где заперта,
Трясёт напрасно, не сумев открыть врата.

От муки к муке, прямо в глубину;
Из глубины взывала* я к желанью;
Мощь моя – слабость, а душа – пыланье;
Нет слёз, не шла ко сну,
Не оценив высь с бездной, не усну.

*Из глубины взываю к Тебе, Господи. (Пс.129:1)

Глаза моей души мятежной зрели,
Телесные ж глаза закрыты днём:
Казалась я случайным существом,
Бегущая без цели,
И без ковчега* в море жизни сём.

*Здесь намёк на Ноев ковчег (Быт. 6– 9).

Свинцовее, чем подлинный свинец,
Тьма, что внутри и вне, меня давила;
Гнев отступил. А после с ярой силой
Всей мощью, наконец,
Меня волна страданья окатила.

Моё дыханье  - вздох, зачем дышать?
Зачем мне жить, чей вздох лишь боль, поверьте?
О тяжкий труд, зачем он, не понять! –
Зачем мне умирать? 
Кто без надежд, как в жизни, так и в смерти?

Трава, мох, листьев преющих гряда
Постель создали, но на срок неясный,
Но под травой грызётся червь опасный –
Иль, может быть, беда –
Не как сейчас, возможно, навсегда.

Сласть, что я помню, вся прошла, конечно;
И боль прошла и не вернётся впредь;
Мир мимолётен, так и мне хиреть:
Привычное не вечно,
Оно ведь рождено, чтоб умереть.

Терпели долго мы, что нам привычно,
Привычней не ломать себя, а гнуть:
И знали мы, печалясь как обычно,   
Что есть конечный путь.
Но то, где нет конца, кто б смог тряхнуть?

Созрев, плоды на ветках всякий раз
Цепляются, дрожат: упасть жестоко;
Цепляюсь так за жизнь я,  рок припас
Мне вечное «Сейчас»!
Где нет рожденья, смерти, всё без срока.

Где нет надежд, раскаянья, вчера,
Нет выбора, возможностей, начала,
Всего, что жить всегда нас заставляло,
Здесь с ночи до утра,
Нет даже обещанья, что так мало.

И лес и все лесные существа,
Со мной скорбели будто, в полумраке;
Их щебет, стоны ветра в буераке,
Шуршащая листва,
Мне сострадали, той, кто чуть жива.

Гнев стал отчаяньем; оно теперь
Вновь стало жалостью к себе; томленье,
Как тлеющий огонь, что мог, поверь,
Жечь боле или мене,
Могло тускнеть или вспыхнуть в удвоенье. 

Казалось, вне, внутри меня чудесный,
Не музыка, но музыкальный звук,
Что с тишиной в гармонии небесной;
Ног топотанье вдруг,
И колокольчик с блеяньем вокруг.

Я поняла глаза. Сиял весь лес:
Румяна неба, золото заката;
К земле склонилось солнце рановато;
Так медленно с небес
Оно ползёт средь гаснущих чудес.

И капли все искрились на свету,
Свой лик являя солнцу непрестанно;
Покрыли тени пурпуром поляну,
Ползли на высоту
С других высот, на самый верх кургана.

Напротив солнца глянула луна,
Что славу облекла свою в корону,
Свой холод полднем разожгла она,
Поднявшись церемонно;
И лишь одна звезда пока у трона.

На каждой ветке злато, каждый лист
В златистых жилках с запада златого;
И пара птичек, и птенец  пушист,
Гнездо их, что не ново,
Грудь в злате или мох являть готовы.

И мирно меж деревьев, где светло,
И позади луна, а солнце в темя
Направило лучи, не тяжело
Домой всё стадо шло,
В спокойствии друг с другом и со всеми.

Баран там с колокольцем на грудине
Вёл родичей своих, подчас овца
Паслась в сторонке, прыгал без конца
Ягнёнок там в лощине,
Всё ж они шли, не нарушая линий.

И блея, то один, а то другой,
На запад шли они, где солнца злато;
Спокойные, за грудью грудь мохната,
Их отдых ждёт благой.
Так, солнцем залиты, всё шли к закату.

AN OLD-WORLD THICKET.
. . . "Una selva oscura."—Dante.

AWAKE or sleeping (for I know not which)
I was or was not mazed within a wood
Where every mother-bird brought up her brood
Safe in some leafy niche
Of oak or ash, of cypress or of beech,

Of silvery aspen trembling delicately,
Of plane or warmer-tinted sycomore,
Of elm that dies in secret from the core,
Of ivy weak and free,
Of pines, of all green lofty things that be.

Such birds they seemed as challenged each desire;
Like spots of azure heaven upon the wing,
Like downy emeralds that alight and sing,
Like actual coals on fire,
Like anything they seemed, and everything.

Such mirth they made, such warblings and such chat
With tongue of music in a well-tuned beak,
They seemed to speak more wisdom than we speak,
To make our music flat
And all our subtlest reasonings wild or weak.

Their meat was nought but flowers like butterflies,
With berries coral-coloured or like gold;
Their drink was only dew, which blossoms hold
Deep where the honey lies;
Their wings and tails were lit by sparkling eyes.

The shade wherein they revelled was a shade
That danced and twinkled to the unseen sun;
Branches and leaves cast shadows one by one,
And all their shadows swayed
In breaths of air that rustled and that played.

A sound of waters neither rose nor sank,
And spread a sense of freshness through the air;
It seemed not here or there, but everywhere,
As if the whole earth drank,
Root fathom deep and strawberry on its bank.

But I who saw such things as I have said,
Was overdone with utter weariness;
And walked in care, as one whom fears oppress,
Because above his head
Death hangs, or damage, or the dearth of bread.

Each sore defeat of my defeated life
Faced and outfaced me in that bitter hour;
And turned to yearning palsy all my power,
And all my peace to strife,
Self stabbing self with keen lack-pity knife.

Sweetness of beauty moved me to despair,
Stung me to anger by its mere content,
Made me all lonely on that way I went,
Piled care upon my care,
Brimmed full my cup, and stripped me empty and bare:

For all that was but showed what all was not,
But gave clear proof of what might never be;
Making more destitute my poverty,
And yet more blank my lot,
And me much sadder by its jubilee.

Therefore I sat me down: for wherefore walk?
And closed mine eyes: for wherefore see or hear?
Alas, I had no shutter to mine ear,
And could not shun the talk
Of all rejoicing creatures far or near.

Without my will I hearkened and I heard
(Asleep or waking, for I know not which),
Till note by note the music changed its pitch;
Bird ceased to answer bird,
And every wind sighed softly if it stirred.

The drip of widening waters seemed to weep,
All fountains sobbed and gurgled as they sprang,
Somewhere a cataract cried out in its leap
Sheer down a headlong steep;
High over all cloud-thunders gave a clang.

Such universal sound of lamentation
I heard and felt, fain not to feel or hear;
Nought else there seemed but anguish far and near;
Nought else but all creation
Moaning and groaning wrung by pain or fear,

Shuddering in the misery of its doom:
My heart then rose a rebel against light,
Scouring all earth and heaven and depth and height,
Ingathering wrath and gloom,
Ingathering wrath to wrath and night to night.

Ah me, the bitterness of such revolt,
All impotent, all hateful, and all hate,
That kicks and breaks itself against the bolt
Of an imprisoning fate,
And vainly shakes, and cannot shake the gate.

Agony to agony, deep called to deep,
Out of the deep I called of my desire;
My strength was weakness and my heart was fire;
Mine eyes that would not weep
Or sleep, scaled height and depth, and could not sleep;

The eyes, I mean, of my rebellious soul,
For still my bodily eyes were closed and dark:
A random thing I seemed without a mark,
Racing without a goal,
Adrift upon life's sea without an ark.

More leaden than the actual self of lead
Outer and inner darkness weighed on me.
The tide of anger ebbed. Then fierce and free
Surged full above my head
The moaning tide of helpless misery.

Why should I breathe, whose breath was but a sigh?
Why should I live, who drew such painful breath?
Oh weary work, the unanswerable why!—
Yet I, why should I die,
Who had no hope in life, no hope in death?

Grasses and mosses and the fallen leaf
Make peaceful bed for an indefinite term;
But underneath the grass there gnaws a worm—
Haply, there gnaws a grief—
Both, haply always; not, as now, so brief.

The pleasure I remember, it is past;
The pain I feel, is passing passing by;
Thus all the world is passing, and thus I:
All things that cannot last
Have grown familiar, and are born to die.

And being familiar, have so long been borne
That habit trains us not to break but bend:
Mourning grows natural to us who mourn
In foresight of an end,
But that which ends not who shall brave or mend?

Surely the ripe fruits tremble on their bough,
They cling and linger trembling till they drop:
I, trembling, cling to dying life; for how
Face the perpetual Now?
Birthless and deathless, void of start or stop,

Void of repentance, void of hope and fear,
Of possibility, alternative,
Of all that ever made us bear to live
From night to morning here,
Of promise even which has no gift to give.

The wood, and every creature of the wood,
Seemed mourning with me in an undertone;
Soft scattered chirpings and a windy moan,
Trees rustling where they stood
And shivered, showed compassion for my mood.

Rage to despair; and now despair had turned
Back to self-pity and mere weariness,
With yearnings like a smouldering fire that burned,
And might grow more or less,
And might die out or wax to white excess.

Without, within me, music seemed to be;
Something not music, yet most musical,
Silence and sound in heavenly harmony;
At length a pattering fall
Of feet, a bell, and bleatings, broke through all.

Then I looked up. The wood lay in a glow
From golden sunset and from ruddy sky;
The sun had stooped to earth though once so high
Had stooped to earth, in slow
Warm dying loveliness brought near and low.

Each water drop made answer to the light,
Lit up a spark and showed the sun his face;
Soft purple shadows paved the grassy space
And crept from height to height,
From height to loftier height crept up apace.

While opposite the sun a gazing moon
Put on his glory for her coronet,
Kindling her luminous coldness to its noon,
As his great splendour set;
One only star made up her train as yet

Each twig was tipped with gold, each leaf was edged
And veined with gold from the gold-flooded west;
Each mother-bird, and mate-bird, and unfledged
Nestling, and curious nest,
Displayed a gilded moss or beak or breast.

And filing peacefully between the trees,
Having the moon behind them, and the sun
Full in their meek mild faces, walked at ease
A homeward flock, at peace
With one another and with every one.

A patriarchal ram with tinkling bell
Led all his kin sometimes one browsing sheep
Hung back a moment, or one lamb would leap
And frolic in a dell;
Yet still they kept together, journeying well,

And bleating, one or other, many or few,
Journeying together toward the sunlit west;
Mild face by face, and woolly breast by breast,
Patient, sun-brightened too,
Still journeying toward the sunset and their rest.