В гримёрке Короткий рассказ

+

Эля смывала театральный грим с лица и курила. Дуся дышала сигаретным дымом.

— И что это ты, только сбросила с себя лягушачью кожу, а уже
снова на репетицию? А о себе подумать некогда. — Сказала Дуся.

— Дуся, не начинай. — Надула губы Эля.

— Жалко, я не видела тебя в роли лягушки-царевны. А ты помнишь,
помнишь, как там в сказке…  Трём своим сыновьям
отец велел из лука выстрелить? Ой, горе ты моё луковое! —
Завела Дуська жалостливую. Эля зевнула.
— Я же твоя помощница по дому.  А тебя дома нет. — Продолжала Дуся. — Хожу
только всё время хвостом за вами, за тобой и за Настюшкой. Ты всё играешь.
Жизнь такая короткая, поспеши.

— Знаю. — Сказала Эля, обращаясь к глубине зеркала.

— Что ты знаешь?

— Это хорошо, что у меня каблуки высокие. — Элка повернулась к
Дуське. — А ты как думала? У меня роль короткая, а партнёр
высокий, видный, он должен меня заметить.

— Заметит. У тебя глаза такие, разве можно их не заметить?

— Дуся, ты всё не так  поняла. При чём здесь он? Это зрители
должны поверить, что он заметил меня.

Дуся оглянулась на дверь. — А кто это там ходит?
— Тише ты. — Эля зашептала. — Это Альбинка, ненавижу её. 

Альбина заглянула в гримёрку.

— Элка, ну, ты как, моя хорошая? Да ты что, расстроилась?
Да ну его! Не бери в голову. Он нас всех строит. Скоро у нас
будет другой режиссёр. — Альбина обняла Элку за шею.

— И не говори. Дятел по дереву стучит, а дерево стоит. —
Сказала Элка. Она обняла Альбину.

— Сегодня пораньше ухожу. Сама вся на нервах. —
Сказала Альбина хрипловатым голосом, и ушла.

Дуська смотрела на Элю, как на картину, поверх которой
вырисовывалась другая картина. Достала из сумки закуски,
села рядом с Элкой к столу.

— А кто говорил, глаза бы её не видели? Да ты ешь, зря я что ли
столько всего принесла? Что ты одни листья салата ешь? Ты что,
гусеница?

Дуся смотрела, как листья салата исчезали у неё на глазах.

— Ты компот пей. Я так тихонько наливаю, а ты пей поскорее.
А то мне к твоей Настюшке пора. Театральная студия, а соки
из детей выжимают, как будто они взрослые. Побегать
ребёнку некогда.

— Не беспокойся, набегается.  Пока лицо себе подходящее
найдёт, с неё там семь потов сойдёт. Чтобы ты знала,
актёр без лица как без рук.

Дуся сняла плёнку с нарезанного багета.

— Ой, а у нас как масло на хлеб намазывали! Масла нет,
так пришлось дневной крем на хлеб намазывать! 

Дуся смотрела на Элю, и думала:
«Элка, где у тебя градусник? Где у тебя, за кулисами,
за всеми твоими переодеваниями»

— Элка, ты, главное, ртутные градусники дома не держи. —
С широко раскрытыми глазами сказала Дуська.

— Дусь, ну, какой ещё градусник?

— Я это так, к слову. Ну всё, я к Настюхе. А ты смотри, крема
не наешься.

— Дусь!

— Я!

— Артистка, вот, кто ты!

Дуся смотрела с открытым ртом на Элку.

— Дусь, с тобой всё нормально?

— Я? А? Да.

Дуська собрала пустые кастрюльки. Убрала, что Эля не доела.

— Тебе, воздушный поцелуй. — Улыбнулась она Элке, и ушла.

Дуська шла по улице, запруженной дождём, и думала:

«Неужели не могла устроиться к людям попроще, чтобы дети
гонялись от качелей к качелям, а матери не теряли своё
лицо?»

Дуся смотрела, как проваливаются у неё ноги в лужи, как бы она
ни старалась их перешагивать.

«И что это такое с миром? А с Элкой что? У них сплошные репетиции,
а Дуська, оказывается, артистка!»
 
Дуся дотронулась до лица.

«На месте. На месте, или не моё? Да нет, моё. Не бери в голову. — 
Сказала она себе. — Ты знаешь, нужно пить сырой воды больше. От неё кожа
лучше делается.  А то всё забываю, забываю.