Грязные-грязные руки

Память имела густоту и цвет застывшей сосновой смолы - липкой, янтарной, с вкраплениями пыли.

Её навязчивые воспоминания о прошлом материализовывались в подушечках большого и указательного пальцев правой руки. Периодически - почему-то особенно в тихие, наиболее благополучные дни вроде сегодняшнего, когда муж аккуратно развешивал на балконе выстиранные носки, а она сидела с газетой на кухне, где тихо булькал куриный бульон, - её пальцы начинали зудеть. Как в детстве, когда руки, измазанные липкой смолой, застывшей намертво, невозможно было отмыть: смола оставляла на коже некрасивые грязно-коричневые разводы, что казалось ей стыдным, заставляло прятать руки в карманы.

Теперь, спустя десятилетия, когда начинался зуд, она шла в ванную, брала жёсткую щётку, драила кожу с мылом - до красноты. Зуд проходил, хоть и не сразу... Пальцы помнили: именно ими, этими двумя пальцами, словно пинцетом, она когда-то давно залезла в карман чужого плаща в студенческом гардеробе. Достала сложенную вчетверо бумажку. Это была короткая записка, начинавшаяся со слова "Прости". Записка предназначалась не ей. Она её так и не отдала, просто зажевала корочкой хлеба и проглотила, избавляясь от улики.

Девушка, которой предназначалась записка, через неделю уехала из города. Человек, который её написал, через год женился на её двоюродной сестре.

И теперь, посреди полного благополучия, эта давняя история давала о себе знать, заставляя её ощущать невидимый липкий след на пальцах.

Муж заглядывал в ванную, тревожась за неё, спрашивал:
- Опять руки с пемзой моешь? Кожу же сотрёшь.

- Да нет, - говорила она, вытирая руки махровым полотенце. - Не с пемзой - с обычным мылом. Просто испачкалась чем-то липким.

Она выходила на кухню, садилась за стол, брала ложку. Пальцы были сухими и чистыми. Но глубоко под кожей всё равно оставался этот зуд — фантомный след чужой жизни, украденной сорок лет назад.