Цена пророчества - часть 4

Навыки по добавлению сюда картинок не прокачала, поэтому поступлю проще добавлю картинку ссылкой https://vk.ru/wall-240473998_81

Темница была белой. Слишком белой. Кейн сидел на полу, прижавшись спиной к стене, и стена была тёплой. Не камень — тело. Замок дышал. Он дышал, как спящий зверь: медленно, мерно, с низким вибрирующим гулом, который отдавался в сломанных рёбрах. Кейн закрыл глаза. Темнота не пришла. Вместо неё — красное. Пульсирующее. Как если бы кто-то приложил раскалённую монету к веку изнутри. Боль жила в нём, как квартирант, который не платит, но и не уходит. Каждое дыхание — битое стекло. Каждый выдох — медь. Пепел. Он устал. Он так устал, что усталость стала чем-то большим, чем слово: она стала вещью, тяжёлой, осязаемой, лежащей на плечах, как мокрый плащ.

И тогда он услышал. Не звук. Не голос. Что-то другое. Что-то, что проникло сквозь белые стены, сквозь магию эльфов, сквозь боль и гул замка, как запах хлеба проникает сквозь закрытую дверь, когда ты голоден. Голос. Её голос. «Кейн.» Он знал этот голос. Он знал его так, как знает руку, которой подписывает бумаги, или шрам, который чешется к дождю. Тёплый. С хрипотцой. С чуть насмешливой интонацией на конце — будто каждое слово она произносила с лёгкой улыбкой, даже если говорила о серьёзном. Лада. Принцесса Лада. Он встретил её до разлома. До трещин в Печати. До того, как небо на востоке стало цвета запёкшейся крови. Она стояла на мосту замка Вдовий Утёс — незваная, нежданная — и спорила с караульным о том, что имеет право войти, потому что у неё ноги устали, а ночь обещала быть холодной.

Она не была красивой в эльфийском смысле. Не стерильная, не мраморная. Не высечена из лунного камня и не отлита из зимнего серебра. Она была — вылеплена. Тёплыми, живыми, неумелыми руками. Так лепят хлеб: без симметрии, без расчёта, но с таким усердием, что результат теплее любого шедевра. Волосы её были цвета тёмного шоколада, в который окунули солнечный луч, — каштановые, золотистые, живые. Они не струились, не ниспадали — они горели. Тусклым, мягким, медовым огнём, как грецкий орех на свету, как старый янтарь, который поднесли к свече. Каждая прядь казалась отдельной нитью, спрядённой из осеннего света и тёплого дождя. Они пахли — не цветами, не духами — дорогой. Пылью, дымом, далёкими полями. И чем-то неуловимым, чему нет имени, но что узнаваешь раз — и помнишь всю жизнь. Глаза. Голубые. Но не холодные, не ледяные, не те, что измеряют и судят. Другие. Глубокие. Как колодец в заброшенной деревне: снаружи — узкий круг, внутри — бездна. В них можно было утонуть — не от глубины, а от честности. Они не прятались, не манили, не обещали. Они просто были. Открытые, как настежь распахнутая дверь в дом, где горит свет и где тебя ждут. Голубизна их не была цветом — была состоянием. Тихой утренней водой, в которой отражается небо до того, как оно проснётся. Такой водой, от которой невозможно отвести взгляд, потому что в ней — не твоё отражение, а то, кем ты мог бы быть, если бы не боялся.

Кожа — не фарфор, не мрамор. Живая. Тёплая. С тёмной тенью под глазами от бессонных ночей. С обветренными скулами, с трещинкой на нижней губе — от ветра, от сухого воздуха, от привычки кусать губы, когда думаешь. Она не была красивой. Она была — настоящей. А настоящая красота — она не в чертах. Она в том, как человек держится. Как стоит. Как смотрит. Лада стояла так, будто мир не заслуживал её внимания, но она всё равно его давала — это внимание, это тепло, этот свет — каждому, кто оказывался рядом. Не из долга. Не из жалости. Из чего-то, чему нет названия, но что заставляло думать: вот — человек, ради которого стоит вставать по утрам. Даже если утро цвета запёкшейся крови. Даже если небо падает. Даже если мир идёт ко дну.

Они говорили. Одну ночь. Всего одну. Она сидела напротив, обхватив кружку обеими руками, и рассказывала о царстве гномов — Агнундоре, глубинном городе, где ковалась основа Печати. Она знала. Она знала о Печати больше, чем все манускрипты, которые Кейн перебирал в своей башне. Она говорила о кузнечных печах, о молотах размером с коня, о золоте, которое текло по каналам, как кровь по жилам. И она сказала: «Если всё пойдёт прахом — ищи меня там. В глубине. Где куется.» А потом исчезла. Утром. Без следа. Без прощания. Кружка осталась на столе, ещё тёплая. Кейн искал. Неделю. Две. Пусто. Как сквозь землю провалилась. Он списал это на усталость, на напряжение, на предгрозовое безумие мира. Но голос не списал. Голос остался.

«Кейн. Ты слышишь?» Он открыл глаза. Темница. Белые стены. Гул замка-зверя. Но голос — вот. Живой. Близкий. Не в голове — где-то за стеной. Или под полом. Или в самой толще камня, пропущенный через поры и трещины, как вода просачивается сквозь щель. «Иди вниз, Кейн. Дорога бежит вперед. Ты найдёшь меня. Я жду.» Голос тёк. Он обвивал, как тёплый шарф. В нём была нежность, но Кейн уловил и другое: что-то под нежностью. Что-то липкое. Нечто, что цепляло за сердце крючком и тянуло. Вниз. Вглубь. Туда, где камень становится плотью, а плоть — камнем. Кейн знал, что голос может быть ловушкой. Он знал это так же, как знал, что с ведьмами не торгуются, а с эльфами не спорят. Но голос был её. Её. И это меняло всё. Это было слабее логики и сильнее воли. Как запах хлеба для голодного.

«Ты идёшь?»

Кейн поднялся. Рёбра вскрикнули. Он стиснул зубы. Вкус крови — железо и соль. Он прижал ладонь к стене. Стена была тёплой и чуть влажной — как кожа больного. И она дрожала. Еле заметно. Пульс. Замок пульсировал. Кейн повёл рукой по стене, и пальцы нашли трещину. Узкую. Палец едва входил. Но оттуда тянуло воздухом. Другим воздухом. Не стерильным эльфийским — сырым, тяжёлым, пахнущим землёй, ржавчиной и чем-то горелым. Кейн надавил. Камень подался. Крошка посыпалась за воротник — сухая, колючая, пахнущая пылью столетий. Он надавил сильнее. Трещина расширилась. И Кейн протиснулся.

Туннель был узким. Кейн шёл боком, сжимая сосуд с драконьей кровью за пазухой. Золото в сосуде булькало — тяжёлое, тёплое, живое. Стены туннеля были грубо обтёсаны. Не эльфийская работа. Рубили топорами. Гномья работа. Зазубрины на камне — широкие, уверенные, каждая размером с ладонь. Кейн провёл пальцами по бороздам. Камень был холодный, шершавый, но не мёртвый. Он гудел. Гул шёл отовсюду — низкий, утробный, как будто где-то в глубине работали огромные кузнечные мехи. Потом туннель расширился. Кейн шагнул — и провалился. Не в яму. В пространство. Туннель вывел его в огромную полость, и пол под ногами исчез, и он повис, уцепившись за край выступа пальцами. Внизу — тьма. Но не пустая тьма, не чистая. Густая. Она пахла. Пахла серой, и гарью, и чем-то кислым, сладковатым, тошнотворно знакомым — так пахнет мясо, упавшее в костёр и забытое на углях. Кейн повис. Пальцы скользили. Камень был мокрым — не водой, а чем-то жирным, слизистым, как если бы стены покрылись потом. Ветер снизу — тёплый, влажный, несущий запах гнили и раскалённого металла — дул в лицо, как дыхание больного зверя. Он подтянулся. Рёбра вскрикнули — и мир потемнел. Он повис на одной руке, чувствуя, как сосуд за пазухой перевешивает, как золото в нём плещется, словно хочет выпрыгнуть. Вторая рука нашла опору. Он подтянулся ещё. Ещё. Камень крошился под пальцами, и крошка летела вниз, в тьму, и долго-долго — целую вечность — не было слышно, как она упадёт. Кейн не слышал удара. Бездна была бездонной. Он перевалился через край и лёг на спину, задыхаясь. Потолка не было. Или он был так высоко, что терялся во мраке. Кейн лежал и смотрел в темноту. Его бил озноб. Не от холода — от осознания. Он был внутри горы. Один. Без меча — эльфы забрали. Без света. Без карты. Без понятия, куда идти. Он был слепым щенком в утробе великана. И тут он услышал. Тихий, ритмичный стук. Тук. Тук. Тук. Как будто кто-то работал молотом по наковальне. Или как будто кто-то бил изнутри по стене, просясь наружу. Звук шёл слева. Из темноты. Кейн встал. Колени дрожали. Он пошёл на звук. Стук вел его — через каменные мосты над провалами, мимо обрушенных колонн, мимо заросших чёрным мхом стен. Мох был тёплым. Он пульсировал. Когда Кейн случайно задел его плечом, мох сжался — как живое мясо, к которому прикоснулись холодным.

Он нашёл их. Заброшенные шахты гномов. Когда-то здесь ковалась основа Печати. Кузнечные печи стояли рядами — огромные, ржавые, как скелеты железных великанов. Кейн прошёл между ними, и его шаги гулко отдавались в темноте. Под ногами — шлак. Крошка. Мусор столетий. Он поднял с земли обломок — тяжёлый, холодный, с остатками рун. Руны были мёртвые. Тёмные. Но камень, на котором они были вырезаны, был тёплым. Как будто руны ещё помнили огонь, в котором были рождены. А потом — запах. Не шлак. Не ржавчина. Свежий. Острый. Озон — того самого, что предшествует разрыву ткани мира. Кейн остановился. Сердце заколотилось — быстро, неровно, как у загнанного коня. Печать трещала и здесь. Хаос уже прорвался.

И тогда — звуки. Шорох. Не ветер. Не камень. Что-то живое. Что-то, что двигалось во мраке, и от каждого движения — шуршание, как тысяча сухих чешуек, или тысяча ног. Кейн прижался к стене. Камень — холодный, мокрый, шершавый — впился в спину сквозь ткань. Он дышал через рот. Тихо. Как охотник, который знает: шум — смерть. Звук приближался. Справа. Слева. Сверху. Со всех сторон одновременно, и Кейн не мог определить, далеко ли, близко ли — звук не подчинялся законам пространства. Он был везде. Как давление. Как вода, которая просачивается со всех сторон, когда ты на дне. Кейн понял: их много. Или одно — большое. Или одно, которое притворяется многим. Он сжал кулаки. Без меча. Без оружия. Голыми руками против того, что жило в темноте. Страх — не абстрактный, не философский, не тот, о котором пишут в книгах, — настоящий, животный, мышечный — скрутил живот ледяным кулаком. Ноги стали ватными. Руки затряслись. Зубы застучали — мелко, быстро, как кастаньеты. Кейн стиснул челюсть так, что заныли зубы. Страх — это хорошо. Страх — значит, ты ещё жив. Мёртвые не боятся.

Воздух стал плотным. Не от присутствия — от давления. Как будто гора вдавливала его в стену. Волосы на руках встали дыбом — не от холода, от чего-то электрического. Озон резанул ноздри — так остро, что глаза заслезились. Он моргнул — и темнота качнулась. Кейн схватился за колонну. Колонна была тёплой. И пульсировала. Под пальцами что-то перекатывалось — мелкое, ритмичное, как черви под кожей. Кейн отдёрнул руку — и пол ушёл вбок. Нет. Пол был ровным. Кейн это знал. Но ноги не верили. Пол качался — медленно, лениво, как поверхность озера в безветрие. А запах — тот сладковатый, гнилостный — стал сильнее. Он обволакивал, лип к коже, забивался в горло. Кейн закашлялся. Кашель отдался эхом — и эхо было неправильным. Слишком долгое. Словно кто-то повторял его кашель — на секунду позже, чуть ниже, чуть мокрее. А потом — ещё раз. И ещё. Каждый раз тише, но мокрее, гуще, пока эхо не стало похоже не на кашель, а на хрип. На хрип того, кто давится. Кто не может вдохнуть. Кто задыхается в темноте — прямо рядом, за стеной, за камнем, в нескольких дюймах. Кейн рванулся вперёд. Бег. Инстинкт. Под ногами трещал шлак — или хрустели кости — он не знал, не хотел знать. Стены мелькали — грубый камень, ржавчина, мох. Мох тянулся к нему — Кейн чувствовал, как щекочущие нити скользят по шее, забираются за воротник, касаются уха — мокрые, тёплые, настойчивые. Он дёрнулся. Провёл рукой по шее — пусто. Нет мха. Нет нитей. Только пот — холодный, липкий между лопаток. Но ощущение осталось. Ощущение, что что-то прикоснулось. Что-то, что знало, где его ухо. Что-то, что хотело внутрь. Туннель. Узкий. Кейн нырнул — и тьма сомкнулась за спиной, как пасть. Он бежал. Коридоры. Повороты. Обвалы. Один раз он споткнулся обо что-то мягкое — и не стал смотреть, что это было. Запах сказал. Мягкое, влажное, податливое — и от прикосновения стопой оно чуть сжалось. Как мясо. Кейн переступил. Не сразу. И тогда — звук. За спиной. Не шаги. Дыхание. Чужое. Глубокое, мерное, с влажным присвистом на выдохе. Кейн обернулся — тьма. Пустая. Но дыхание не стихло. Оно шло отовсюду — от стен, от пола, от потолка. Как будто он был внутри чьей-то грудной клетки. И дыхание менялось — становилось чаще. Жаднее. Как будто то, что дышало, уловило его запах.

Паника ударила под рёбра — коротко, точно, как кулак. Воздух не шёл. Лёгкие стянулись, как мокрая кожа на огне. Мир сузился до точки: темнота впереди, дыхание сзади, и между ними — он, Кейн, мешок с битыми рёбрами и страхом, бегущий по кишкам горы.

Он бежал, и стены смыкались. Не на самом деле — Кейн знал, что туннель не меняет ширины, — но тело верило, что камень приближается, что потолок опускается, и скоро он застрянет, и темнота заполнит рот, и горло, и лёгкие, и он станет частью горы — навсегда.

Кейн ударился плечом о стену. Камень подался. Не камень — стена дрогнула, как от толчка изнутри. Как будто кто-то с той стороны ударил в ответ. Кейн закричал. Не от боли — от невозможности не кричать. Крик вышел хриплым, рваным, жалким — и вернулся эхом, умноженным, искажённым, как будто темнота пожрала звук и выплюнула его обратно — другим. Чужим. С чужой интонацией. Будто кто-то взял его голос и вывернул наизнанку.

Он свернул. Пол ушёл из-под ног. Каменный жёлоб — отполированный, скользкий, как глотка — нёс его вниз. Спина горела от трения. Он вылетел из жёлоба, ударился о каменный пол — рёбра взвыли, и из горла вырвался звук, который не был криком, а был чем-то ниже, первичнее, — и покатился. Тишина. Он лежал. Дышал. Каждый вдох — как глоток раскалённого масла. Пальцы нашли пол: гладкий, тёплый, исписанный рунами. Кейн приподнялся. Рун было много. Они слабо светились — не светом, а чем-то более тонким: как будто каждая руна была угольком, который кто-то задул, но не до конца.

Кейн был в сокровищнице.

Воздух здесь был плотный, насыщенный, как бульон. Он пах чем-то древним, концентрированным: металлом, расплавленным и застывшим, и травами — полынь, тимьян — и кровью. Не свежей. Старой. Выпаренной. Как ржавчина на дне сосуда. В центре зала — на постаменте, вырезанном из цельного куска обсидиана — лежал предмет. Кейн не видел его, но чувствовал. Тепло. Не тепло огня — тепло крови. Родное. Кейн шагнул. Руны под ногами вспыхивали тусклым багровым, как угли, раздутые ветром. С каждой вспышкой пол становился мягче. На волосок. Камень — и не камень. Что-то, что притворялось камнем. Что-то, что ждало.

Он подошёл. Протянул руку. Пальцы коснулись — обожгло. Молот. Небольшой. Длиной с предплечье. Рукоять — обмотанная потрескавшейся кожей. Голова — грубой ковки, с въевшимися в металл рунами. Он вибрировал. Кожа на рукояти была тёплой, живой, как будто под ней бился пульс. Кейн сжал его — и руны вспыхнули. Ослепительно, как молния в замкнутом пространстве. Зал озарился. Кейн увидел. Стены. На стенах — барельефы. Гномы. Кузнецы. Они ковали. Молотами — такими, как этот. Они ковали Печать. И на каждой фигуре — одна и та же деталь. Глаза. Пустые. Выбитые. Как будто кто-то прошёл по барельефам и выбил глаза каждому кузнецу. Кто-то свой. Кто-то, кто пришёл после.

Свет от рун дрогнул — и Кейн увидел ещё. На полу, между рунами, тени. Не от колонн. Не от печей. Тени от чего-то, чего не было в зале. Они двигались. Медленно. Как пятна масла на воде. Кейн поднял молот — руны вспыхнули — тени отхлынули. Но не ушли. Они собрались у стен. Ждали. Кейн не стал думать. Он сунул молот за пояс. Тяжёлый. Тянул вниз. Но — оружие. Первое оружие с тех пор, как эльфы забрали меч. Он повернулся к выходу — и замер.

Тишина стояла плотно, как вата. Но не мёртвая. Кейн чувствовал: она слушает. Темнота за проёмом была другой — не пустой, а внимательной. Она не наступала. Она ждала. Как кошка ждёт у норы. Запах вернулся. Сладковатый. Гнилостный. И озон — резкий, как лезвие, вставленное в ноздрю. Но запах был не снаружи. Он был внутри. В горле. В ноздрях. Как будто что-то село Кейну на грудь и выдохнуло ему в лицо — тёплым, влажным, и в выдохе был вкус. Вкус чужой крови. И что-то сладкое. Медовое. Тошнотворно сладкое, как гниющий фрукт, который поднесли к губам и заставляют вдохнуть. Кейн подавился рвотным позывом. Сглотнул — и почувствовал, как что-то скользнуло по языку. Не слюна. Вязкое, тёплое, с металлическим привкусом. Он сплюнул. Вытер губы тыльной стороной ладони. Рука была мокрой. Не от пота. Кейн не стал проверять, чем. Думать — значит знать. Знать — значит сойти с ума.

Он стиснул молот. Руны вспыхнули — и темнота дрогнула. Не отступила — дрогнула. На секунду.

И в эту секунду Кейн увидел. В проёме — не существо. Не силуэт. Рот. Огромный, влажный, раскрытый. Без губ, без лица — просто отверстие в темноте. Внутри — костяные осколки, неровные, разбитые, торчащие из десны, которая была чёрной и блестящей, как обугленная древесина. И из этого рта шёл запах. Тот самый. Запах того, что было съедено. Того, что переваривалось. Того, кем уже стали — те, кто был здесь до Кейна. Свет рун погас. Рот исчез. Или не исчез — закрылся. Или никогда не был. Кейн знал только одно: рука, сжимавшая молот, дрожала так, что зубцы руны стучали о ладонь. И молот дрожал тоже. Не от его руки — сам.

Кейн шагнул к проёму. Темнота не двинулась. Он шагнул ещё — и пол под ногами стал мягким. Не камень. Не шлак. Что-то упругое, податливое, как плоть. Кейн посмотрел вниз — ничего. Камень. Руны. Но ноги чувствовали другое. И под мягким — пульс. Медленный, глубокий, как сердцебиение великана. Каждый шаг — и пол вздрагивал. Не от веса. От отклика. Как будто то, что было под камнем, чувствовало его и просыпалось. Страх вернулся. Не тот, первый — мышечный, звериный, который можно загнать за зубы и идти. Другой. Глубже. Тот, что живёт под рёбрами, в ямке между сердцем и желудком, и который невозможно загнать никуда, потому что он и есть ты. Кейн остановился. Дыхание сорвалось — частое, рваное, как у собаки на жаре. Молот ходил ходуном. Кейн прижал его к груди обеими руками и стиснул, как ребёнок стискивает игрушку, когда в комнате темно и кажется, что под кроватью — кто-то.

Воздух стал густым. Не войдёт в лёгкие. Кейн открыл рот — вдох — пусто. Грудь стянулась. Пальцы онемели. Лицо онемело. Мир поплыл. Тело стало чужим. Большим, неуклюжим, тяжёлым, как ватный костюм. Кейн не чувствовал ног. Не чувствовал рук. Только молот — тёплый, пульсирующий, живой — между ладоней. Якорь. Единственный.

И тогда — звук. Не дыхание. Хуже. Шёпот. Многоголосый. Не слова — слоги. Обрывки. Мокрые, шлёпающие, как губы, которые шевелятся без челюсти. Шёпот шёл отовсюду — из стен, из пола, из потолка, из самой темноты, которая обнимала его, как вода. И в шёпоте — знакомое. Интонация. Хрипотца. Чуть насмешливая, на конце. Голос. Её голос. Но не весь. Часть. Осколок. Как разбитая пластинка, которая крутится и крутится, повторяя один и тот же кусок, и в каждом повторе — меньше тепла, больше мокроты, больше тьмы. Голос Лады. Или то, что осталось от её голоса. Или то, что притворялось её голосом, надев его, как маску, как снятую кожу.

Кейн зажмурился. Бесполезно. Темнота была снаружи — и внутри. Он видел её даже с закрытыми глазами. Красную. Пульсирующую. И в красном — контуры. Рот. Зубы-осколки. Десна. И глаза. Множество глаз. Не в темноте — в красном, за веками, внутри головы. Они смотрели на него. Все сразу. Не мигая.

Дыши, сказал он себе. Один вдох. Сначала — один. Он вдохнул. Обрывками. Короткими рваными глотками. Воздух шёл — неохотно, но шёл. И с воздухом — запах. Сладковатый. Тёплый. Как дыхание того, кто наклонился к самому лицу. Кейн вдохнул ещё — и понял, что не может остановиться. Лёгкие были полны — и пусты. Как будто кто-то выгреб из него воздух и заменил чем-то другим. Чужое дыхание вместо его собственного. Он закричал. Беззвучно. Рот раскрылся — и ничего. Темнота заткнула ему горло. Кейн рванул воротник — ткань затрещала — вдох — ещё — воздух, настоящий, холодный, со вкусом ржавчины и камня, пошёл в лёгкие. Лёгкие разжались. Шёпот отступил. Ждал.

Кейн стоял, вцепившись в молот, и тело медленно, по кусочкам, возвращалось к нему. Ноги. Руки. Спина. Боль в рёбрах — тупая, привычная, своя. Боль — это хорошо. Боль — значит, ты ещё здесь. Он шагнул в проём. Темнота сомкнулась — но не схватила. Пропустила. Кейн шёл, и каждый шаг давался, как последний. Молот — за поясом. Сосуд — за пазухой. Два огня. Два якоря. Запах отступил. Шёпот стих. Пол стал каменным — жёстким, неровным, настоящим. Но между лопатками — ощущение. Как будто кто-то положил ладонь ему на спину. Тёплую. Мокрую. И не убирал. Кейн шёл быстрее. Ладонь скользнула — и исчезла. Или не исчезла. Или просто перестала чувствоваться.

Он шёл. Долго. Коридоры — обвалы — мосты над провалами — туннели — и всё тише, тише, тише. Гул стих. Тепло ушло. Камень стал холодным, мёртвым, нормальным. Кейн полз по жёлобу — вверх, вверх, вверх — и выбрался. Ночь. Небо. Звёзды. Кейн рухнул на спину, на траву, и трава была холодной, мокрой, пахнущей росой и землёй, и он вдыхал, и вдыхал, и вдыхал, и каждый вдох был как первый вдох новорождённого — жадный, судорожный, невыносимо сладкий. Воздух. Нормальный воздух. Без озона. Без гнили. Без серы. Без мёда. Просто воздух. Холодный. Ночной. С запахом хвои и далёкого дождя. Кейн лежал и смотрел в небо. Звёзды были на месте. Все. Кроме одной. Там, на востоке, где небо отливало цветом запёкшейся крови, не было ни одной звезды. Пустота. Дыра. Зияние. Печать трещала. И Кейн знал — теперь он знал точно — что Хаос уже прорвался. Не «вот-вот». Не «скоро». Уже.

Он поднялся. Тело — мешок с битым стеклом и медью. Каждое движение — мучение. Руки — исцарапанные, в крови и слизи. Лицо — покрытое копотью, грязью и засохшими дорожками слёз. Но он стоял. Молот — за поясом. Сосуд с драконьей кровью — за пазухой, тёплый, пульсирующий. Он был жив. Потрёпанный, раненый, на грани — но живой.

Лады не было. Не в шахтах. Не в сокровищнице. Не в голосе, что вёл его вниз. Голос был настоящим — он это знал. Но настоящим — не значит верным. Лада звала его. Но Лада не была здесь. Где она? Кейн не знал. Он знал одно: голос вёл его не к ней. Голос вёл его к молоту. К инструменту, которым ковалась Печать. Может, Лада знала. Может, она отправила его не к себе, а к тому, что ему было нужно. Может, она пожертвовала собой — своим голосом, своим образом, своим присутствием в его голове — чтобы провести его через тьму. А может — нет. Может, что-то использовало её образ. Может, она давно мертва. Может, она никогда не существовала. Может, она — ещё одна сделка, от которой нельзя отказаться.

Кейн не знал. Он стоял на склоне холма, и ветер срывал листья с деревьев, и каждый лист, пролетая мимо, шуршал, как страница забытой книги. Молот за поясом был тёплым. Сосуд за пазухой — тёплым. Два огня. Два якоря. Кейн поправил суму. Натянул плащ. И зашагал — не на запад, не на восток. Вперёд. Туда, куда вела дорога.

А за спиной, в темноте шахт, что-то шевельнулось. Тихо. Едва заметно. Не существо. Хуже. Голос. Её голос. Тихий. Тёплый. С хрипотцой. С чуть насмешливой интонацией на конце.

Ты не нашёл меня, Кейн. Но ты нашёл кое-что другое. Не останавливайся. Я ближе, чем ты думаешь. Или дальше. Зависит от того, кому ты веришь. Тишина. Ветер. Шуршание листьев. Кейн не обернулся. Он знал: если обернётся — увидит туман. Туман, похожий на дым от сгоревшей надежды. Он не обернулся. Он шёл.