Я никогда не отпущу

*письмо мыслей..
 
Сынок... Ты даже не представляешь, как я тебя люблю. Я говорю это сейчас, потому что вдруг поняла: я никогда не говорила тебе этого достаточно. Когда ты был маленьким, я говорила это, гладя твой затылок, когда ты капризничал или боялся темноты. Я целовала твою макушку перед сном и шептала в волосы: «Я люблю тебя, сыночек». А потом мы оба выросли. Ты перестал давать себя целовать, я перестала говорить эти слова вслух — они остались внутри. И теперь я понимаю, что это было глупо.

Ты уехал. Я помню этот день — я смотрела тебе в спину, и она становилась всё меньше, пока не исчезла за дверью. И тогда я поняла: самое страшное — не неизвестность, не новости, не звук сирены в телефоне. Самое страшное — это пустота. Пустота, которая появляется внутри, когда ты перестаёшь знать, что твой ребёнок — рядом. Там, в этой пустоте, теперь живёт только радио, которое я включаю по утрам, и только оно решает: мне жить сегодня или умереть от очередной сводки.

Я говорю с тобой. Ты не слышишь, но я говорю. Я просыпаюсь и говорю: «Доброе утро, сынок». Я завариваю чай на кухне и смотрю на твою чашку — она стоит на том же месте, где и всегда, и я наливаю туда чай, а потом выливаю, потому что он остывает, а ты не приходишь. Я перебираю твои вещи — старую футболку, которую ты носил, когда тебе было шестнадцать, твою шапку, твои кроссовки, которые ты оставил в коридоре, собираясь «на пять минут». Они пахнут тобой. А ты — где-то там, где никогда не будет пахнуть домом. Где пахнет железом, гарью и смертью.

Ты не пишешь. Или пишешь, но я не знаю, что ты пишешь. Ты пишешь «Всё хорошо, мама», и я знаю — ты врёшь. Ты врёшь, потому что хочешь, чтобы я спала спокойно. Но я не сплю. Я разучилась спать. Я ложусь и вижу тебя: маленького, в коляске, потом с букварём, потом с гитарой, потом в военной форме. И я не знаю, каким я увижу тебя в следующий раз. Или увижу ли вообще.

Я не хочу героя на пьедестале. Я хочу сына на пороге. Я хочу, чтобы ты вошёл, хлопнул дверью, сказал: «Мам, я голоден, у тебя есть что поесть?» Я хочу, чтобы ты снова оставлял носки в зале, чтобы ты громко слушал музыку, чтобы ты спорил со мной по пустякам. Я хочу твоего голоса, твоего смеха, твоего дыхания. Я хочу просто знать, что ты жив.

Там, где ты сейчас, тебя называют по должности, по позывному, по номеру. А для меня ты — просто мой мальчик. Тот самый, который родился в три часа ночи, закричал и схватил меня за палец. Тот самый, который первый раз сказал «мама». Тот, чьи коленки я мазала зелёнкой. Тот, кто никогда не должен был оказаться там. И я ненавижу этот мир, который забрал тебя у меня. Но я молюсь ему, чтобы он вернул тебя обратно.

Молись, сынок. Не воевать — молись. Молись, чтобы пуля пролетела мимо. Молись, чтобы взрыв ушёл в сторону. Молись, чтобы твои ноги несли тебя в укрытие, а не в вечность. Я молюсь за тебя каждую минуту. Я просыпаюсь от молитвы и засыпаю с ней. Я даже не прошу о победе. Я прошу только об одном: пусть ты выживешь. Пусть ты вернёшься. И когда ты вернёшься, я больше никогда не буду молчать. Я буду говорить тебе каждую минуту: «Я тебя люблю, сынок». И обнимать тебя. И никогда не отпущу.