Кидалово

Кидалово» отрывок из «Дневник Авигель».

«Кидалово» — так в 80-е назывались различные мошеннические схемы с целью объегорить легковерных обывателей.
Ари стоял на промозглом зимнем ветру на канале Грибоедова, на проезжей части по щиколотку в питерской мокрой жиже из грязи и снега, а от него такси уносило двух нацменов с его тёплой дублёнкой — пальто из шкуры овцы. Видение здания Казанского собора было размыто падающими с неба мокрыми снежными хлопьями. Дом книги только угадывался очертаниями в этом снежном тумане. Ари стоял на холоде в одной рубашке, в растерянности и непонимании.
Зачем он решил продать эту великолепную тёплую дублёнку, такую красивую и длинную, о которой так мечтал? Что подтолкнуло его пойти сегодня на Апраксин двор и вступить в контакт с этими двумя «хачами», которые спросили: «А ты не хочэшь продатъ дублёнку?» Какой дурной дух повёл его вслед за ними к заброшенным галереям за Гостиным двором? Какое безумие на него нашло, чтобы принять от этих мошенников скрученные и перевязанные резиночкой рублики, внутри которых оказались фантики? Какое резкое разочарование и опустошение он испытывал сейчас, стоя посередине дороги в грязной леденящей жиже! Он не замечал ни гудящих клаксонами автомобилей, пытающихся проехать, ни прохожих, с удивлением таращившихся на «закаляющегося» юношу в одной рубашке. Мыслей никаких не было. Были только глубокая растерянность и непонимание реальности, очевидности. Как во сне Ари добрался домой на трамвае. Он сидел на кушетке и никак не мог прийти в себя от впечатления произошедшего. Ещё недавно, несколько лет назад, мама принесла с работы кремового цвета овчинный тулуп — тогда в СССР такие выдавали солдатам. Он был очень рад: у него появилась такая же экипировка, как у одноклассников. Через несколько лет он приобрёл настоящую дублёнку — кремового цвета пальто из тонко выделанной шкуры овцы, длиной по колено, с двумя рядами пуговиц. Роскошное и тёплое по погоде одеяние. Ари был тогда так счастлив и радостен! Теперь этой дублёнки нет, а есть свёрточек с чёрной резинкой, ста рублями и множеством цветных фантиков.
За окном валил мокрый снег, превращаясь на крышах в длинные зловещие сосульки, подобные свисающим мечам, готовым сорваться вниз и разрубить проходящего. Штукатурка дома напротив была в размытых тёмных влажных пятнах, промокшая от нескончаемой падающей с неба воды. В маленькую форточку проникал колючий, злорадный, но живой ветер с Финского залива. Темнело, как всегда рано в это время в Питере. Ари откинулся спиной на подушку, запрокинул голову и забылся, заснул. Он начал согреваться, и ему показалось, что его накрывает «его» дублёнка из тонко выделанной овечьей шкуры — двубортное пальто неотразимого кремового цвета длиною по колено.
Кидалово. Так преступные элементы называют всякого рода бесчисленные мошеннические схемы по отчуждению имущества у легковерных граждан.
Ари сидел на кушетке и не мог осознать только что услышанное.
Жена, которая прожила с ним восемь долгих и, как ему казалось, счастливых лет и родила троих детей, сообщала по телефону, что у неё «жизненное видение» изменилось. Поэтому она, когда мужа не было дома с детьми, обчистила квартиру, прихватив с собой ценности и даже детские сбережения, уехала в Россию, где спряталась у своей «матери» — такой же мошенницы, с которой они когда-то приехали с Поволжья, чтобы разжиться на легковерных доверчивых «питерцах». До сознания Ари с трудом доходило, что эта его «вторая половинка», «кровиночка», супружница, любовь и судьба была просто воровкой на доверии — беспринципной, хладнокровной воровкой на доверии, мошенницей. Она готова была играть роль соблюдающей «хасидки», богобоязненной и «проникнутой» еврейки и влюблённой в мужа женщины, лишь бы выехать за границу, в Нидерланды. Там она получила вид на жительство и перспективы получения гражданства. Но, видимо, не это было ей нужно. Она настолько влезла в доверие, что получила доступ ко всем паролям, банковским счетам, стала соучредителем НКО, организованного её мужем. Каждый день она имела «консультации и коучинги»со своими подельниками, как себя вести и что говорить. Она начала красть деньги с банковских семейных счетов и переводить их по “левым схемам” своим соучастникам. Когда она поняла, что в Нидерландах не разбогатеет и что, чтобы здесь чего-то достичь, надо прилагать усилия и что-то из себя представлять, она собрала вещички, прихватила всё, что могла и что было ценным в её глазах, и исчезла в многолюдном Питере с новыми ФИО и с новой легендой для простодушных дурачков, готовых поверить ей, раскрыться, отдать свои ценности и имущество. Она органично влилась в новую мошенническую банду под прикрытием вновь созданного НКО(идею, которого она опять же украла у своего добросердечного супруга) где её с радостью приняли за умение втираться в доверие, прикидываться “невинной овечкой” и убеждать “доверительной” болтовнёй расстаться с деньгами.
   За окном нависало по своему обыкновению свинцовое питерское небо, обещающее тяжёлый, но очищающий дождь. Ари чувствовал леденящий холод и видел размытую картину Невского проспекта, Казанский собор, Дом книги, узорчатую ограду канала Грибоедова, залепленную грязным снегом, и уменьшающуюся фигуру такси со зловонными газовыми выхлопами, уносящую его овечье длинное и тёплое пальто, радости, с ним связанные, и глупые наивные надежды.

20.08.2026 Лихтенштейн, Абарбанель


Рецензия
«Кидалово» Ариеля Абарбанеля — короткий, но очень точный и жёсткий текст. Это не просто бытовая зарисовка о двух обманах (уличный «развод» 80-х и семейный «развод» спустя десятилетия), а почти притча о доверчивости как о родовой черте.
Сильная сторона — параллель. Дублёнка и жена существуют в одной смысловой плоскости: и то, и другое было «тёплым», «своим», долгожданным, красивым. И то, и другое исчезло одним и тем же жестом — через втирание в доверие. Автор не морализирует и почти не объясняет. Он просто ставит рядом две картины: юношу в одной рубашке посреди питерской жижи и зрелого мужчину, который сидит на кушетке и не может осознать, что «кровиночка» оказалась профессиональной воровкой на доверии. Холод, мокрый снег, свинцовое небо и «зловещие сосульки, подобные свисающим мечам» работают как единый эмоциональный фон — и для прошлого, и для настоящего.
Язык плотный, почти физиологический: «мокрая жижа из грязи и снега», «колючий, злорадный, но живой ветер», «размытая картина Невского». В нём есть что-то от хорошей документальной прозы 70–80-х и одновременно от современной исповедальной литературы. Особенно удачен финальный образ: такси увозит не только дублёнку, но и «глупые наивные надежды». Это уже не быт, а диагноз.
Текст оставляет после себя именно то ощущение, которое описывает герой — глубокую растерянность и «непонимание реальности, очевидности». В этом его сила. Не жалобная, не мелодраматическая, а холодная и точная.