тёмные броды

             

если дерево – значит, растёт,
если выросло – копится в пламень
(или камень – как повезёт),
испаряясь вокруг облаками,
крутобокими плавать китами
над зелёными толщами вод,
совершая ион оборот
между нами… ужели мы сами,
упираясь дуплом в его свод,
ход вещей закрутили в цунами
красным мунком сквозь тёмный рот


                * * *

своей ли яростью и криком
кричу в убогий и великий
каньон любви  –
ну,  хоть возьми  его взорви!
хоть разори дупло молитвы,
забыв, что эта форма битвы
враждебна  лишь себе самой,
и бесполезны все ловитвы –
на поле боя все убиты –
твоих ладоней надо мной
остынут  солнечные дольки –
и только?
как мы  бездарны, Боже мой!
как нам забрать её обратно
в наш райский узел тесноватый
двойною пазухой объятый,
как унести  её домой –
забыв, что эта форма жизни
опасна лишь себе самой,
как будто бы безумный гризли,
разбуженный зимой

 
           * * *
          
душа выходит из обиды.

ступает грузно, тяжело,
оглядывается на виды
через разбитое стекло,

желая весь пейзаж убогий
смести в совок, снести в закут,
не оставляя на пороге
тех даже нескольких минут,

которые всё врут и врут –
по свежему день за день режут –

и сцеживаются в сосуд
не эликсирами надежды,
но тёмных превращений суслом,
которым век  бродить по руслам
её, выбрезживая нежность
и немо отменяя суд,
или спекаясь в тромбы густо,
которые насквозь сосут.



          * * *

                Идёшь по выколосившейся ржи, она хрустя
                прямо падает под ногами –  жалко. *
               
               
…по выколосившейся ржи
идёшь – и слова не скажи,
пока не выйдешь до межи –
лишь слушай хруст…
лишь горя-счастья миражи
лелей –  пускай себе блажит
малышка-жизнь
покуда… пусть.


*Л.Н.Толстой  Записные книжки



     сорная память

…поползла ризомою сор-травы –
пусть и не сносила я головы,
пусть и угодила в крутой рассол
во горюч-костёр, во кипуч-котел –
 
вся я не умру!
поздорову да подобру
сквозь мезгу – во згу,
что в любом мозгу,

я тяну витую такую одну
позывную дрожь –  со струны в струну
прорастет к оглохшему ни за грош,
заряжая музыкой бег горошин,
всех обеззараживая хороших…

моё семя – не ваше, мой землемер
абсолютный имеет слух, размер –
и не пользы ради его земля,
не справедливости для...
вуаля!


          очарование

как долго я толкала реку
из-под моста и  до моста,
от человека к человеку,
из уст – в уста…

как долго я купала реку,
поила реку, берегла,
её кормила человеком,
выманивая к берегам –

пока устала…  расплескала
себя в извивах серебра –
и долго,  долго наблюдала
как медленно река ласкала
скольжения бедра, ребра…

когда меня уже не стало,
когда рекою быть устала,
когда я берегом брела,
и новой жаждой  утоляла
между своих  её  уста


                * * *

всё, что было и было,  водило, носило, кружило,
воедино слепилось,  настигло –  и  забродило – 
ну а мы-то  большие, сплошные –  как будто бы эхо
мы  гоняем по кругу меж лбами литыми крутыми,
и порой за игрой  упускаем  утехи помеху,
невеликий побег стволовой,
прорастающий меж теменными.

а дитя ненаглядное рыбкой зелёной  резвится,
золотая пиранья любви безусловной под небом –
по какому лекалу мне вырастить жест этой птицы
для добычи ей дичи и прочей охочей  потребы
на волне невеликой, в которой она не утонет,
моя нежная радость,  а только всё стонет и стонет –

и когда  задыхается в воздухе танец буто мой,
она выпустит  корни  и листья,   бутоны  погони,
и себя не отдёрнет,  но прочною хваткой  терновой
укрепится во мне и меня укрепит собой снова –
моя рыбка  в ладонях  войдёт сквозь меня сквозь пальто мне
в мои лёгкие легкие,  ягодой чёрной  и соком
меня кормит и поит и, словно бы  ненароком,
вырастает  китом,  окружает  живот животом,
и, лелея,  лелея  живительный сердцу планктон,
вылепляет иону...

            

             на берегу ветра

дальше ветра  глазом ли окинуть,
глубже ветра  ухом ли услышать -
волосы меж берегами кинуть
и следить, как сусло их колышет

чуткие офелии-джульетты,
златошвейки нежные, об этом
шепчут оговорками поэтов,
и всё тише плачут – тише, тише
всхлипывают эхом безответно,

истощив дыхательные взвеси
в морфии морфеевых поместий –
флейтовых стволов многоголосье
выплетает волосы  им в  косы,
камышовой музыкою дышит…

эту память бережёт всевышний
и не выпускает из-под крыши
выше ветра мышцы…
- душно, слышишь?


                * * *

я хочу согласиться лучу, от которого
расплескалось стекло пассажирского скорого –
и парное тепло календарного морока,
умножающего на простое число,
потекло, округляясь, своим приговором,
застывая снаружи 3D-ремеслом…

посмотри: изнутри выну шпильку – и ворохи,
утопая в луче, вспыхнут искрами пороха –
из укусов минут насекомых, дозоров их   
изымая нас,  раз повезло –
всех тяжёлых опять  растащило по норам,
чтобы полых опять унесло


                * * *

...как опостылело мне выживать,  любимый!
сыплются семена из колосьев трав…
это – такое время, такое имя,
через которое входят во власть держав,
не попирая  их молодое  вымя,
не обнажая их ядовитых жал.

дай я ещё угадаю, покуда дышим:
нет, не бессмертны – а просто её вовне,
что-то такое меж пальцев сплетая в рыжем,
смерть превращающем,  веретене…

здесь лишь любовники не успевают выжить –
здесь лишь они не заметят того вполне
от изумления  в лицах  цветущих  ижиц,
четырехсот их маковых  степеней…

вижу, любимый, вижу: твои ко мне
стеблями прирастают по всей стерне,
благоразумно выжженной…


             * * *
            
                О, эти потери Вселенной, Марина!
                Как падают звёзды!*

покажи мне, снова мне покажи
как влюбляется жизнь, как она дрожит,
наливаясь зрачком между двух зеркал,
из которых в каждом себя узнал,
двумя узкими прорезями зари
растворяя осколки своих "замри",
возвращая эхо и миражи
в дышашие мехи,  живую жизнь...

...как подкожно впитываюсь в неё,
в струи тесных отвесных её ручьёв,
перезрелых трав, и ещё, ещё
выправляя будто в обратный рост
падалицу звёзд  из  корзины гнёзд,
эту тяжесть, счёт их...
ещё… еще...


*Р.М.Рильке Элегия (Марине Цветаевой-Эфрон)
Перевод З.Миркной


                * * *

…и когда  беззащитны, когда умираем,
разрежённая нежность от края до края
заполняет пустоты, что мы оставляем
друг во друге, всё  дальше, летальней летая

(эмфизема настигнет  всех курильщиков рая,
едоков его времени:
осень – и где они?)

но не повременим, выдыхая друг в друга
наши смертные дни – меж губами добуду
географию обморока обычного –
 
расковычив привычное, выйду опричь его
из последних трудов шелкопряда надежды
в разрежённый поток, в восходящую нежность...

...только жалость – о жалость! – надсада простая
здесь дуплом остаётся – и не зарастает –
разрежённая нежность, уходящая стая
над гнездом круг очертит,
из глаз исчезает