Взгляд из прошлого

(«Голос детства». Продолжение)

Старая черно-белая фотография  бравого унтер-офицера кавалерийского полка в мундире и фуражке с кокардой времен Первой мировой войны висела на стене прямо над моей кроватью. Просыпаясь,  каждое утро я  любовалась красивым лицом молодого мужчины, заглядывала в яркие пронзительно-светлые глаза, рассматривала его тонкие, с чуть приподнятыми кончиками черные усы, серый мундир с медалью-крестом на груди…
Он мне невероятно нравился - мой дедушка, мамин отец, Михаил Николаевич Морозов.

Когда я родилась, дедушке было уже более семьдесяти лет.
О молодом  военном на портрете напоминали только голубые, с ярким блеском, несмотря на возраст, глаза и худощавая подтянутая фигура. Дедушка ходил прямо, выбрасывая немного вперед правую ногу.
После революции, когда образовались колхозы дедушка работал сначала конюхом, а впоследствии заведующим колхозного склада.
А еще в своем сарайчике он делал великолепные валенки! Самые лучшие - считались сваленные руками деда Миши.

К 6 годам моей жизни - дедушка был уже болен, с трудом выходил на крыльцо, всё больше лежал на своей кровати за печкой.
Часто заходил его приятель и бывший сослуживец, колхозный ветеринар со звучной и редкой фамилией Салтаганов. В больницу дедушка не ходил и лечился исключительно у него, как впрочем и большинство сергачан. За Салтагановым закрепилась слава лучшего конского и коровьего лекаря и стоило какой либо животинки заболеть, бежали за советом и лекарством только к нему. Лечил он исключительно народными средствами, которые ни разу не подводили.
 Ну, а раз он отлично справлялся со сложными болезнями животных, земляки резонно решили, что таким же образом он может лечить и людей. И, игнорируя медицину, шли к ветеринару.
Кроме Салтаганова дедушку навещал еще один приятель и ближайший сосед - веселый, пропахший сладким запахом махорки,  дядя Серафим Фокин ( дед СимСим). Косноязычен он был страшно, но поговорить любил, и похоже его мало волновало - понимают его или нет.
Жена его - тетя Дуня - имела славу самой вредной бабы на Пушкинской. Ее не любили и опасались острого языка и въедливого характера Дуньки Фокиной.
Единственным человеком с ангельским терпением и юмором переносившим эту занозу был ее муж - дядя Серафим.

 К шести годам я наизусть знала сказки А.С.Пушкина, с удовольствием декламировала их, недоумевая, почему такое оживление вызывали у деревенских мужиков слова из сказки о мертвой царевне: «Черт ли сладит с бабой гневной?!.» , просили меня повторять их снова. Я, стараясь угодить, с особым выражением проговаривала эту фразу и … как правило, дальше меня уже никто не слышал за грохотом раскатистого мужского смеха

Единственная дочь деда СимСима и бабы Дуни, некрасивая, но приветливая, с шустрыми глазками, тетя Нина была подругой детства моей мамы. Очень тепло относилась ко мне, а ее сын Валерка был моим товарищем в играх и приключениях.

Я не помню, чтобы дедушка со мной играл или как то особенно разговаривал, но я всегда его чувствовала.
Его присутствие было тихим, но очень весомым: даже если он просто сидел на крыльце, перебирая в пальцах сухую травинку. Всё в мире было правильным и надёжным оттого, что он здесь, в этом доме…
Для маленькой девочки было абсолютно нормальным, что дедушка не рассказывает сказки, - она не замечала, что он болен и немощен. Незыблемое благоговение - вот то чувство, которое я питала к деду. Словно он был духом семьи, самой живой и настоящей историей.
Я не воспринимала его стариком, не видела его морщин…
Передо мной навсегда - черно-белая  фотография, на которой молодой красивый военный спокойно и уверенно смотрит мне прямо в глаза.