Дом и невидимый плотник

Жил человек в дому, срублённом на совесть.
Венцы сомкнулись чисто, балка в ряд.
«Простоит, — сказал, — не год, а целая повесть,
и внук ещё пройдёт в тени оград».

Пришёл не в дверь — в самую сердцевину
плотник без имени, без молотка.
Не просит хлеба, не сулит кручину —
он крупит опору, тих и наверняка.

Гроза сожгла соседский овин до тла.
Народ с ведрами высыпал к пожару.
Река мосты сняла догола —
и кольями пошли к тому удару.

А этот — годы. Тишина, как вата.
Никто на крыльцо не вышел. Пуст проём.
И в балке вдруг блеснуло, как когда-то
оконце. «Свет», — сказал. И принял за своё.

Потом оконце село на оконце,
и балка стала кружевом сквозным.
«Худой твой дом! Вина на том жильце!» —
соседа суд, колюч и нестерпим.

Тогда проговорил ему свой дом:
«Не стыдно окон, врезанных в опору.
Кто с криком шёл — тому и гам, и гром;
кто тих пришёл — тому молчанье впору.

Я светел насквозь. Но ты во мне, не рядом.
Пока душа не высыпана в прах,
я дом. Клади ладонь туда, где рядом
вся арка держит крышу на костях».

Хозяин руку положил на косяк —
туда, где свод помнит тяжесть крова.
Стоял. И свет сквозил, не как иссяк,
а как оконце. И стоял он снова.

Нравоучение:

Беду с грозою судит весь народ.
Беду без шума не суди, сосед.
Свет в балке — не всегда упрёк и гнёт:
порой окошко, через которое — рассвет.