уже и с младых ногтей

– Всё, я в хате.
– Ой, не говори так! Скажи – дома. А то это твоё «в хате» – как в хазе с урками...
– Ну, был бы дома – так и сказал бы... Но я именно в хате. Причём, с 10-и  или
12-летнего, примерно, возраста – до коего я ещё мог оказываться и дома. 
А после – всегда уже только в хате, как и говорю...

Именно на 11-ом году жизни – и вовсе не силу чего-то трагико-драматичного –
я стал обитателем казённо-коштного учебного заведения – кстати говоря, в те, советские, времена
довольно прославленного и вполне образцового. И именно там, на казённой койке, мне стал всё чаще сниться
один весьма неприятный сон, содержание и суть которого, думается, напрямую связаны с фактом,
констатированным начальным коротеньким диалогом.

Сон такой:

я возвращаюсь домой из вышеупомянутой школы на выходной: вхожу в подъезд своего дома,

благополучно миную по лестнице вслед за тремя предыдущими и четвёртый, даже с половиной, этаж,

но вот на свой пятый – и последний – я так и не попадаю.

(Далее подробно объяснится и причина этого, но на данный миг в полном недоумении и замешательстве
я лишь припоминаю, что с самого входа в подъезд всё в нём сразу показалось мне несколько незнакомым,
а в чём-то даже неузнаваемым. "Да не просто отвык ли!" Но ведь и вправду –
всё было даже слишком заметно иным, чем всегда.)

...Лестничные марши скрещивались серединами –

то есть, по сути, принадлежали двум независимым друг от друга лестницам, –

и, пожалуй, на первом этаже – но уже не со двора, а с фасада – должен бы быть и ещё один подъезд –

с ещё одной, вероятно, и лестницей – в параллельном разладе с той, на которой теперь растерянно мешкал я...

Это рассудительное предположение вряд ли могло нагнать меня ниже 3-го этажа, хотя и крупной металлической сетки,
разгораживающей соседствующие лестничные пролёты едва ли не с подвала – вместе с ними самими, разумеется – тоже
никогда раньше не было. Вполне успешно подавляя в себе обеспокоенность новшествами, я всё ещё умудрялся списать
и всю их откровенную отчуждённость на то, что, давно уже не участник здешнего быта, похоже, просто пропустил
слишком много моментов встретившего меня переустройства, и теперь они просто наступили для меня все разом.
Но даже и само подобное самовнушение своим явным запаздыванием да и некоторой фальшиво бодрящей –
"тавтологичной" – натянутостью доводов лишь настораживало. А тут ведь теперь уже и ТАКОЕ, что...
Ну, разве только кому-нибудь и рассказывать.

Между 4-м и 5-м этажами,

на площадке, с которой я всегда и без усилий,

привычно одолев ступени последнего марша, наиестественнейшим образом

попадал на площадку перед дверью в мою – и бывшую таковой с рожденья – квартиру, я вдруг сталкиваюсь

не просто с очередным сюрпризом какого-то интерьерного обновления, но уже с совершенно нелепой, если не вопиюще

абсурдной – или даже сказать, реально воплощённой ЭШЕРовской! – ситуацией. Марш вёл (в зависимости от вариации сна)

либо в сторону, противоположную от моей площадки (как и квартиры), упираясь последней ступенью попросту в стену, что
 
со своими окнами меж этажами по обыкновению шла снизу через весь дом и над этой ступенью совершенно закономерно и

заканчивалась столь же закономерным потолком всего подъездно-лестничного колодца или шахты (я совсем не озабочен тем,
 
как это технически правильно называется); либо он вёл – в сторону пусть и площадки, однако, не к её краю, услужливо (

если уж не с радушием!) позволяя в следующее же мгновение оказаться и на ней, и перед дверью (домой!), но – ПОД неё,

оставляя её край и её саму в какой-то уже едва ли не "фундаментальной" (архитектурно надменной) недоступности.

(Употребляю и тут такие вот, недетские, слова, поскольку этот... край её (то есть – площадки)
отнюдь не отличался какими-либо признаками недавнего разлома и последующей перестройки, а наоборот – выглядел
вполне тривиально ровным и явно очень давно и добросовестно оштукатуренным, то есть выглядел он, что называется,
самым законным и основательным образом нависающим над ведущим под(!) него лестничным маршем чем-то, вроде балкона
или карниза (само собою, с перилами и даже с до боли знакомой отвесной железной лесенкой к чердачному люку!), и таким
(как и тем, что есть) был он несомненно с самого начала существования всей этой трёх-подъездной хрущёвской пятиэтажки.
(...Не мелькало ли тут, среди прочих смятенных мыслей, в том числе и подозрения о путанице (или подмене) уже не только
подъездов (к чему я и так был близок), но теперь вот ещё и "хрущёвки" в целом? Ныне не поручусь, но, скорее, всё-таки нет.
Ведь иначе – расширяющийся резонанс Морфеева мошенничества вёл бы и к подозрениям об улице, районе, городе, регионе,
стране, мире... И чем как ни отроческим безумием это могло бы или даже должно было бы кончиться! (В сущности, в более
мягкой, протяжённой во времени, форме, именуемой взрослением или созреванием, так оно, в конце концов, и происходит.
Однако, осознаваемый мною геомасштаб моего личного существования даже во сне был тогда, точно, намного скромнее.)))

С ослабевающим, но всё же ещё устойчивым недоверием к столь радикальным и неопровержимым переменам, я допускаю,

что, должно быть, ошибся где-то в самом начале, что ещё до первого этажа, то есть на нулевом и почти что равным улице

уровне ещё подъезда, можно было попасть на ту лестницу, которая всё-таки привела бы меня куда надо!.. И, чуть воспрянув,

с этой... идеей я даже успеваю на пару маршей спуститься, намереваясь повторить весь подъём (...своё возвращение домой...)

способом более обдуманным и осмотрительным... Но и исподволь нарастающая всё это время тревога, и всё более крепнущее

обосновывающей очевидностью сомнение в успешности новой попытки уже настолько сильны, что я просыпаюсь.

Этот сон то и дело снился мне на протяжении не только всего моего пребывания в интернате, но и всего оставшегося мне
до восемнадцатилетия детства, а изредка – в сокращенно конспективной или обобщённо символической версии –
и много позже. Но, даже и когда все сны уже стали совершенно другими и о чём-то абсолютно ином,
не продолжают ли они исправно подтверждать всё то же обстоятельство в порядке вещей,
которого коснулась в начале этого текста парочка типичных для него
(порядка ли, текста ли) вполне уже повзрослевших 
условленных собеседников.