В холоднющей реке накупавшись до губ синевы

В холоднющей реке накупавшись до губ синевы,
На себе отжимал я
трусы,
чтоб быстрее согреться,
И теплом валунов,
несказанно родным и живым,
Наслаждался,
вжимаясь в них
телом дрожащим и сердцем.

Шла в развалку гуськом
серебристая стая гусей
И с разбега влетела,
крылища  раскинувши,
в воду
И кричала, кричала,
считая всю реку своей,
Подавая сигнал как
всему в ней честному народу.

Солнце жгло, не ленясь,
и шикарный пьянил  аромат
Чебреца и полыни,
как заваренных
в чайнике вроде,
И звучал  издалёка,
пугающий грома раскат,
И хотело дождя
всё
в уставшей от зноя природе.

Шёл по берегу дед
и тащил на плече свою снасть,
Опускал её в реку,
подводил аккуратно к обрыву
И вытаскивал рыбу,
скрывая волненье и страсть,
И смотрел в мою сторону
взглядом печали с надрывом,

Что уже он так стар,
ну а я - так бессовестно юн,
Что устал он таскать
свою снасть,
ну а я прохлаждаюсь ...
Я лежал и смотрел,
и вину, хоть какую, свою
Ощущал перед ним,
сам в его пониманье нуждаясь.

Мне хотелось взрослеть
не по дням - по часам,
чтоб скорей
Стал я сильным, как он,
и чтоб снасть мне
такую же в руки,
И чтоб мне, как ему,
наловить голавлей, пескарей ...
Только чтоб никогда
мне не знать
его тягостной муки ...

Это всё я сейчас ...,
вижу так ..., а тогда ..., а тогда:
Что-то было такое
в душе, и в уме ..., но бурлила,
Унося мои мысли,
та мутная речки вода,
Как безумная и
неуёмная прущая  сила.

Мне казалось, что вечно
будет мир неизменен
и в нём
Будет эта река, эти гуси
и эти стрекозы,
Этот дед худощавый
в тряпье заскорузлом своём
И, гремящие гулко,
и не видные
дальние грозы.