Глава 12

Армян почему-то вспомнил, как Гиви ему рассказывал.

— Я вообще воровать не хотел, хотел в ИСАА поступать, знаешь? В Москве Институт стран Азии и Африки. Приехал, документы взяли, им даже понравилось, что я судимый. Сидел «мужиком»! Экзамены сдал, поступил, а мне дали турецкий, представляешь? Турецкий я и так знаю! Я китайский хотел или же японский. Забрал документы, ушел оттуда, поехал на вокзал, знаешь, сколько на свободе был? Пол часа! Поставил одного стилягу на гоп-стоп на Курском, на Кавказ поезда оттуда, и поехал в Бутырский изолятор, такая история. За Америку тогда не думал, брательник! Лучше бы я поехал в Ереванский СИЗО, там дают шашлык и салат, да? На Бутырке по голове давали. Но я не переживал! Смысл жизни человека в том, чтоб как можно дольше сопротивляться обстоятельствам.

— А я один раз в Эрмитаже полминуты просидел на троне Романовых, за что получил 15 суток, — ответил ему Армян. — А в Москве на Новодевичьем кладбище с кентами варил чифирь на могиле Никиты Хрущева, был избит мусорами до потери пульса, хорошо, мистером 121 не сделали.

— Не важно, будем мы победоносно шествовать или по инерции падать, спотыкаться и плестись… — закончил он за Киллера. — Барев! А мы тебя ищем. — Сержант всегда действовал на всех сильно, веско и даже как-то заражающе, Стения сидела на полу и трясла головой, временно не в силах подняться.

— Урод, — прошипела она. — Че по голове бьешь, можешь убить! Пацанам скажу, труба тебе будет с двумя коленами.

— Хотел, убил бы, — реализм снайпера иногда уходил в натурализм. — Американский месяц потряхивал в небе лысой головой и скалил седые зубы, а его беззвучный древний смех растекался по бегучей воде Гудзона игривыми серебряными тропинками, за рекой, темные громады высоких небоскребов подслеповато подмигивали месяцу своими большими окнами, черные печи закрывшихся до утра доков и заводов подмигивали черными трубами черному, как смоль небу, так темно и пустынно, что невольно хочется совершить преступление, воздух был свеж до стеклоты, как стеклянна река, на черном стеклянном небе загорались бледные точки звезд,  мутно-белый туман зачинался у померкших берегов, через туман,  стеклянную гладь остывших струй тоскливо маячил на том берегу какой-то потерянный огонек. Эта фраза Киллера, в сущности, не адресовалась никому, была оброненной в пространство, а в пространстве, как известно, водится пустота, она и настала, а так же пауза, кинется на Сержанта Ара или нет мстить за Изю и Стению.

— Протопопа распротопопили, — сказала она, — коркохлебитесь на буржуйских кормах, а еще в Афгане служил!

— Служил, — сказал Шах, Армян сел обратно в кресло, вовремя против такого биться было бессмысленно, даже если бы и хотели, и втроем тоже, и вчетвером, говори, бывший командир Узбека, после дембеля вначале верный воровской власти, людскому, потом, в силу своей натуры и полного непонимания задач своего времени, оторвался от нее, основного направления на боковую тропу, Бача рассказывал о разгроме комендантской ротой одного кишлака под Кабулом, о том, как из 4000 его жителей 2000 были ватагой капитана Сидоренко убиты, обезглавлены, некоторые перепилены на-двое пилой, все это впоследствии подтвердилось.

— Бедному умереть легко, стоит только защуриться, — сказал Киллер, в голове у Стении взметнулись вихри, ее вырвало, забурлила, как прилетело, не поняла, стоял вон как далеко, не подходил, Шах-таки сдвинул ее гонор с мертвой точки, самый совершенный стиль боевых искусств тот, который никто не замечает, тем не менее попадая под его удары, этот мужчина настоящий кудесник, зодчий, а не мясник. — Тело у тебя слишком худое.

— Худое да мое, — она встала, видимо, опять пришла к выражению своих томногорестных чувств

— Плохо обладать спортивным талантом и не иметь над собой вождей с кнутом, — сказал Киллер.

— Говори, только без гугни, — сказал Армян. Вообще был такой, поглянется ему кто, до петухов просидит, парится пойдет с ним в бане, Стения ответила ему веселым, но строгим взглядом, никакого уважения к женщине.

— Боит мернем, ай кез бан, им арев, ты первая! Ты кто, я тебя не знаю! Кореш ваш слил нашу хату нью-йоркским бродягам, мы их всех к родителям отправили с Бэби, что он хотел, трое со стволами, в домофон увидел, ачк анеци. — Стальные, выпуклые с черным ободком глаза Шаха уперлись в мастера спорта. — Обзовись, от кого приблудилась?

— Мернем джанид, Киллер, все хорошо, она со мной, глухс тарар, — земляки обнялись, Стения отправилась в ванну приводить себя в порядок, еще не так били, бывало, кровь на лоб. — Рассказывай, мы вообще тебя искали! Жалко, что Изяслав так бесславно умер, но от твоей руки, давай выпьем, к сожалению, этот не удался, — армянин кивнул на испорченный шашлык, — нет открытой тяги! — Он поскреб рукой жесткую, как проволока, давно небритую щетину, поведал Сержанту про итальянца в баре «Бон Джорно», тоже Дон, сколько их тут вообще, этих донов.

— Мэ ар месмис, — удивился Шах, я не понимаю, — Петя раздвоился что ли? — Хэлис гули, сердце есть так же и в руке, это ладонь.

— Шани чириме, — вместо «цавет танем» Ара из вежливости тоже перешел на грузинский. — Кто-то из них не Вор!

— Примерно так, да, — сказал Шах, на Кавказе всегда три «да» на одно «нет», — тогда так, я сам полечу туда, позвони? Пусть нас встретит грузин, я с Ребенком. «Боже, — Стения слушала разговор из ванной, — теперь муж малолетки Киллер! Кто бы мог подумать…» — Он под пытками признается, есть ли у него на самому деле звание ВорА!

— В ваших способностях я не сомневаюсь и не разрешил бы проливать воровскую кровь, только не Вор тот Петя! — Вообще Петр оторвался от воровской традиции и стал все больше заслонять ее собой. — Просто ликвидируй, я пойду в СИЗО найду этого, и Узбека жалко, он теперь в Москве, убьют его (как в воду смотрел), ты тоже считаешь, он Петра зарезал?

— Меня там не было, я никак не считаю, брат мой, может, он… Все равно! У нас тут свои дела. Пить надо меньше! Гаихаре!

— Надо, — земляки прикончили три бутылки французского коньяка, длинна дружбы измеряется градусом алкоголя, Стения поняла другое,
Интуиция дала чёткий сигнал тревоги, если так пойдет дальше, стоять им всем у той же стенки  рядом с Шахом ноздря к ноздре, как дети в школе на линейке.

— Рвоту убери, — молча сказала она себе, — полицейским следы оставить хочешь, начнут отрабатывать нашу версию, а такое мясо все равно не жалко! — Как и у Армяна, напряжение последних дней, особенно последних часов этого трудного дня давало о себе знать, тело настойчиво требовало тайм-аут,  задушенного ею американца было почему-то не жалко, интуитивно доделала последний штрих этого кровавого сюжета, появился Шах, следовательно тот вояка должен был уплыть навсегда, принесла его в жертву, как колбаску порезать на бутерброд, Бог ее принял, вражеский солдат был во всем не надёжен.

— Киллер прожил жизнь трудно, но не зря, — сказал ей на ухо шепотом Армян, — канарейкой под протокол петь не будет, ты бы с ним поласковее? — Она поняла, в Киллере сидит  бандит, анархист, бывший руководитель снайперского отряда, может, хочет назад, ночью Киллер жестко, но тепло овладел ей, так хорошо ей давно не было, ну, мужчина, она его простила, понять можно, если бы не всек ей, не лежал бы рядом, жрица войны и любви должна быть великодушной. Проследить его круг общения…

Майор Розов был ни в этическом, ни в эстетическом отношении не позитивист, которые считают, что любой мир познаваем, раз можно его познать, то и переделать, это не так, переделать преступный мир пытались много раз, все эти попытки к счастью или к несчастью  были обречены, поэтому и не пытался познать воровской мир, когда кто-то что-то отрицает, утверждает свое (и создает), не правда ли, не пытался и отрицать, с ним работал, причем плотно, шел сквозь него к тому самому «невыразимому», что является сутью любой культурной или субкультурной вселенной, навылет через разные его предметы, которые, если их не будет, ни к чему и не приведут, жизнь, смерть, любовь (триединство), душа, дух (не одно и то же), пространство и время, вечность, Бог, чувства, парадигма широкая, обрастающая другими, а ряд бесконечный, и, конечно, знаменитые криминальные «понятия» и что им сопутствует, неписаные законы поведения этого эргрегора, передающиеся линией нашептывания из уст в уста от наставника по преступному ремеслу к ученикам с выходом в бытие, в воровском мире есть свои тыняновы, лихачевы и аверинцевы, учебников нет, коллоквиумы, воровские разборки, где выносят окончательный и не подлежащий амнистии или апелляции приговор тем, кто их нарушил, не прислушивался к ВорАм, собираются вместе, обсуждают поступки других Людей, не ходили на лекции, пеняйте на себя, могут и «дно пробить», превратить в пассивного гомосексуалиста, педераста, опустят, наверное, это не всегда так, но чаще всего так и есть, если кто хорошо сдал сессию на все пятерки, поставил за месяц, например, десять кучерявых квартир, помог вынести оттуда все ценные вещи, может сделать себе наколку «ЖУК», желаю удачной кражи, которая, сами понимаете, намного лучше и сложнее, чем банальный грабеж, гоп-стоп, исполнить, выполнить который могут практически все, не умеешь ничего, бери в руки пистолет, иди грабь, нужны спелость и комплекция, а не мастерство, дело не хитрое, воры же это такие внутренне не раскрывающиеся ученые безусловно, имеют научную интенциональность «воровать наука», почему сейчас об идеологах преступного мира говорят все реже и реже, еще не настало время.

Конец двенадцатой главы