Половина третьего

ПОЛОВИНА ТРЕТЬЕГО

(Записки из города П)

---

От автора

Эти записки я сделал, кажется, в городе П. Называю его так не потому, что он секретный, а потому что лень вспоминать его полное имя. Впрочем, любое название здесь было бы ложью. Дождь в нём не прекращается, а часы в баре всегда показывают одно и то же.

Вот — осколки вроде бы одной истории. Но, может, этих историй было несколько. Или они вообще никогда не случались. Но могли.

В этом городе вообще трудно отличить, что было, а что привиделось от сырости.

Читать можно подряд, а можно вразнобой. Я бы советовал второе — так меньше шансов запутаться.

---

АПЕРИТИВ

Я спускался в гостиничный бар четвертый вечер. Не подумайте, что я всё это время преодолевал лестницу. Со второго этажа там ступенек тридцать, я не считал. Просто вечером мне некуда было больше идти.

Как обычно, за окном шёл дождь. Бармен протирал бокалы. Они вздыхали под его тряпкой — или это мне казалось. Часы над стойкой, старые, деревянные, с облупившейся позолотой, показывали половину третьего.

Я уточнил у бармена, который час.

Он молча махнул рукой на застывший циферблат.

— Я вижу. А если точнее?

— А зачем вам точнее? Все равно ничего не изменится.

Я пил виски. Не потому что люблю этого шотландца. Просто водка — это когда уже совсем тоска, коньяк — для пижонов, а виски — напиток тех, кто хочет казаться загадочными даже перед самим собой. Я как раз хотел.

Она вошла тихо. Рыжая. Настоящая рыжая, не крашеная. Веснушки на носу. Одета скромно, но со вкусом. Такие женщины не просят внимания — они знают, что оно само придет.

Я заказал бутылку белого вина. Подсел без приглашения.

— Если не прогоните, я Василий.

— А если прогоню — тогда по отчеству?

— Можно и без отчества.

— Тогда я Алиса. Как в стране чудес. Только чудес здесь нет.

Мы разговорились. О погоде, о книгах, о том, как она оказалась в этом городе.

— Проездом, — сказала она. — Застряла из-за дождей. На несколько лет.

— Бывает, — согласился я.

Она говорила, что помогает людям. Я не уточнял, чем именно. В этом городе лучше не уточнять.

Вино кончилось. Я предложил еще. И тут меня понесло.

— Вино — как женщина, — сказал я. — Совиньон — вертихвостка. Кислая, резкая, убегает. Пино Нуар — капризная дамочка. Ей нужно сорок семь минут, чтобы раскрыться. Сорок пять — рано, пятьдесят — поздно.

— А Каберне? — спросила она.

— Каберне — солидная женщина. Требует мяса и уважения.

— А Рислинг?

— Рислинг — немка. Холодная снаружи, но если согреть — взрывается цветами.

Она помолчала.

— А я?

Я посмотрел на нее.

— Вы похожи на херес. Он не торопится. Он живет в бочках, дышит, становится только лучше. Его нельзя пить залпом. Надо цедить.

Она улыбнулась.

— Это вроде аперитива.

— Не обязательно. Подают и на десерт.

— Пойдемте к вам, — сказала она вдруг. — Хочу проверить, как вы дегустируете без этикетки.

Я растерялся. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. В этом городе так не бывает.

Мы вышли в коридор. Она прижалась ко мне и шепотом назвала сумму. Я чуть не присвистнул. И посмотрел на ее рыжие волосы. Мог бы сразу спросить: «Сколько?» Но тогда вечер закончился бы раньше, а я — был бы умнее. А так — разговор под вино и иллюзия, что я еще могу нравиться бесплатно.

Воздух в коридоре пах ею и моими ещё не потраченными деньгами.

---

ЭТЮДЫ

---

Этюд №1. Дождь

В городе П дождь — не погода, а стиль жизни. Утром он почти невидимый. Идешь по улице — и только через час понимаешь, что пальто промокло насквозь.

В обед дождь наглеет. Лупит по карнизам, по крышам машин, по асфальту. Не жалеет даже качелей на детских площадках.

К вечеру становится философом: капли ползут по стеклу, как дороги на старой карте.

Зонты здесь бесполезны — они промокают изнутри.

Я смотрел в окно и думал: может, этот город и есть дождь. Не место, а состояние. Ты входишь в него — и сразу становишься мокрым.

---

Этюд №2. Бармен

Бармен протирал бокалы. Я спросил:

— Зачем?

— Чтобы помнили.

— Что помнили?

Он поднял один бокал, посмотрел на свет.

— Этот видел женщину, которая плакала в мартини. Этот — парня, который делал предложение, а невеста потом ушла с другим.

— А этот? — я кивнул на тот, что он тёр.

— Этот пока пустой. Без истории.

— Ну, тогда нечего помнить.

— Он запомнит. Все бокалы запоминают. Запах, температуру, губы, слёзы, смех.

Он поставил бокал на полку.

— Я здесь двадцать лет. Все они — мои свидетели. Если не протирать, они забудут. А без памяти — пустота.

Я не стал спорить. Он говорил так, будто знал, о чём говорит. Может, знал. А может, просто любил красиво сказать.

---

Этюд №3. Виски

Бармен поставил передо мной стакан. Тяжелый, с толстым дном. Кажется, это был уже четвертый. Нет, те я выпил вчера. Или позавчера. Сегодня — только второй. Вообще-то я не алкоголик. И даже не пьяница. Только в командировках. И только когда совсем одиноко.

Так бывает не так уж и часто. Потому что мне лучше всего удаётся избегать одиночества, разговаривая с самим собой. С помощью бутылки и сигареты. Замкнутый круг.

Значит, всё-таки пьянчужка. Или шизофрения. А сегодня я просто хотел притвориться нормальным.

---

Этюд №4. Веснушки

Я спросил у неё:

— Веснушки — это специально?

Она засмеялась.

— Они сами. Я их не прячу. Они честные, понимаешь? Если злюсь — темнеют. Если краснею — исчезают. Если радуюсь — светятся.

Я хотел сказать, что это звучит как инструкция по эксплуатации, но промолчал.

— Светятся?

— Посмотри.

Она повернула лицо к лампе. Я посмотрел. Действительно, что-то мерцало. Может, от лампы. Может, от настроения.

— Как звёзды, — сказала она. — Каждая на своём месте.

Я запомнил только это. Не глаза, не голос. Только эти точки. И почему-то подумал, что она, наверное, часто врёт. Но веснушки у неё действительно красивые.

---

Этюд №5. Аля

Когда-то её звали Аля. Теперь она представлялась Алисой.

В детстве у неё было две беды: рыжие волосы и веснушки. В школе дразнили «морковкой». Могли бы придумать что похуже, но фантазии у одноклассников не хватало. Она сначала плакала в туалете, потом перестала. Потому что реветь там холодно и бессмысленно. Тем более что туда всё время кто-то ломился.

Дома было не лучше. Отец пил. Мать терпела. Аля научилась сидеть тихо. Если сидеть тихо, тебя не замечают. Если тебя не замечают, тебя не бьют. Это несложная наука, и она её освоила на отлично.

В семнадцать она уехала. Собрала рюкзак, взяла у отца из кармана немного денег — он всё равно бы их пропил, так что вышла экономия. Села на поезд до первого города, который был в расписании. Она не знала там никого. Это было даже к лучшему.

Работала официанткой, продавщицей, няней. Спала в съёмных комнатах, где пахло чужими людьми и дешёвым стиральным порошком. Мужчины обращали на неё внимание. Она позволяла им угощать себя кофе. Иногда — ужином. А еще она знала: если отдаёшь что-то бесплатно, это перестаёт быть ценным. Даже если это ты сама. Особенно если это ты сама.

Город П она нашла случайно. Ехала куда-то ещё, поезд задержали, она вышла покурить на перрон и осталась. Здесь никто не знал её прошлого. Здесь она не была ничьей дочкой, ничьей бывшей, ничьей жертвой. Здесь она была просто рыжей девушкой, которая иногда заходит в бар.

Близость ей была нужна, а вот верить мужчинам она так и не научилась.

Этот мужичок с виски выглядел забавно. Милашка. Правда уже потрепанный. Но в нем был свой шарм. Интересно, он предложит ей деньги, или попытается затащить в постель за угощения и красивые слова. Или ему вообще уже ничего этого не нужно. Так, поговорить.

---

Этюд №6. Херес

Бармен поставил передо мной бокал. Узкий, на высокой ножке.

— Вы говорили, что любите херес, — сказал он. — Вот. Попробуйте.

Я попробовал и сделал вид, что разбираюсь. Бармен смотрел на меня с уважением. Или с жалостью. В этом городе трудно отличить.

Херес не суетится. Он ждёт. Я тоже ждал. Мы ждали вместе.

Это был, кажется, фино. Холодный, с лёгкой солоноватостью, с запахом миндаля. Так пахла моя первая женщина. Мы обычно встречались в дешевой гостинице у вокзала. У неё была привычка грызть ногти и говорить, что я ничего не понимаю в жизни. Возможно, так и было. Я уехал. Она осталась. Может, вышла замуж за железнодорожника. Не знаю.

Затем бармен плесканул амонтильядо. Тёмный, ореховый, с горечью в глубине. Такой была вторая. Мы прожили вместе четыре года. Она курила в постели и однажды подожгла простыню. Мы ругались, мирились, снова ругались. Расстались на стадии ругани. Это жаль. Она улетела в другой город. И пропала. Хотя нет, не пропала — просто перестала отвечать на звонки. Это почти одно и то же.

А тот, что остался на потом… педро хименес. Густой, как тёмный мёд. Мёд, инжир, изюм. Послевкусие не отпускало. Оно текло по горлу медленно, как признание, которое я не решался произнести вслух.

Это она. Рыжая. Или могла бы быть она. Десерт, который я не успел попробовать.

Но она тоже ушла.

Или не ушла? Или всё-таки предложила пойти ко мне, назвала сумму? А я согласился или отказался? И что было дальше?

Нет, она была слишком настоящей. Слишком живой. Слишком тёплой для той, кто торгует собой. Но разве я знаю? Я ничего о ней не знаю. Ни фамилии, ни возраста, ни правды.

Я достал бумажник. Пересчитал деньги. Дважды. Трижды. Все на месте. Ни одна купюра не пропала.

Значит, она ничего не брала.

Но значит ли это, что она ничего не предлагала?

Я так и не разобрался. В этом городе вообще трудно что-то понять. Даже не поручусь, что я дегустировал разные сорта хереса. Для занюханного бара и один вид — почти роскошь. Может, бармен наливал из одной бутылки, а я уже сочинил остальное. С меня сталось бы. Особенно в половине третьего. Когда дождь стучит в окно, а стрелки даже не дышат.

---

КОНЕЦ