Мясник

На стыке вен, где город вяжет узел,
Где день вчерашний смрадом отдаёт,
Стоит мой дом, мой храм и мой обузел,
Холодный цех, что кровью настаёт.
Здесь нет имён, а только части тела,
Корейка, шея, вырезка, антрекот.
Я проводник из тёплого предела
В холодный мир тарелок и забот.

Заходит утро в белые ворота,
Неся с собой туман и скрип колёс.
Дрожит земля от рёва и икоты,
От хрипа, что до самых жил пророс.
Я надеваю фартук белый, жёсткий,
Как саван для того, кто был живым.
Точу ножи, на отблеске полоски,
Мой взгляд, прямой, сухой, неумолим.

Мне говорят, «В тебе ни капли веры,
Ни состраданья к твари, что дрожит».
Но что есть жалость? Слабость полумеры.
Я тот, кто ставит точку, кто решит.
Я видел взгляд коровы перед боем,
В нём вечность, поле, солнце и туман.
И эту вечность я беру с собою,
И прячу в ледяной самообман.

Мои ладони, карта вен и шрамов,
Пропахли сталью, солью и нутром.
Я знаю вес предательства баранов
И крик свиньи, что бьётся под ребром.
Я разделяю мясо на волокна,
На ровные, как совесть, пласты.
Я тот, кто знает, как хрупки все окна
Меж бытием и царством пустоты.

Заходит дама в кружевных перчатках,
Брезгливо морщит тонкий, чуткий нос.
Берёт филе, и в мыслях, в отпечатках,
Рисует ужин при мерцаньи роз.
Ей невдомёк, что этот нежный ужин,
Пропитанный вином и болтовнёй,
Был собран мной, был мною обезоружен,
Живой комок, что был самим собой.

Приходит старец, пальцами сухими
Перебирает рёбра и мослы.
Он знает цену, не деньгам-стихиям,
А жизни, что суровей кабалы.
Он ищет кость для наваристой юшки,
Чтоб старость греть и память ворошить.
И мы молчим, два бедные избушки,
Что знают, как на свете трудно жить.

Работа танец, точный и жестокий,
Разрез, удар, движение пилы.
Я хирург жизни, строгий, одинокий,
Снимающий покровы со скалы.
Под кожей, та же глина, та же влага,
Что в нас самих течёт и бьётся в такт.
И вся культура, гордость и отвага,
Лишь тонкий слой, неоспоримый факт.

Я не убийца, я последствий честность,
Вы едите ложь, приправленную для глаз.
Я вижу смерть, её прямолинейность,
Её бездарный, но простой рассказ.

Вы смотрите на стейк, я на предтечу,
На тёплый пар, что вышел из груди.
И эту ношу я взвалил на плечи,
Стоять последним, быть на полпути,
Между лужайкой и горячей печью,
Между дыханьем и простым «уйди».

А ночью, в тишине, когда витрины,
Покрыты белой, саванной росой,
Мне снятся не кровавые картины,
Не хриплый вой и взгляд чужой, косой.
Мне снятся травы, сочные низины,
И стадо, что бредёт на водопой.

И в этом сне я не творец распада,
Не жрец ножа, не вестник тишины.
Я просто часть огромнейшего стада,
И все мы здесь друг другу вручены.
И в нас одна и та же есть прохлада,
И жилы наши так же сплетены.

Потом звонок будильника, и снова
За пазухой холодная сталь.
В моих руках, основа из основы,
Живая плоть, которую не жаль.
Но это ложь, к ней не найти покрова.
За каждым взмахом, тихая печаль.

Я смываю кровь, смываю очень чисто.
Смываю с рук, с лица и с топора.
Но знаю я, что где-то там, лучисто,
Осталась метка, словно до утра,
Пылает шрам, и мысль, как заговор,
Твердит, «Ты проводник, но ты дыра».

Дыра, в которую уходит трепет,
Сквозь призму ценников и на весы.
И этот ежедневный смертный лепет,
Лишь часть моих рабочих полчасы.
А мир вокруг, он так красив и нелеп,
И он так хочет мяса и колбасы.

И я даю, ведь в этом вся задача.
Не осуждать, не плакать, не жалеть.
Быть просто функцией, и пусть незрячий
Тот, кто попросит плоти, чтобы съесть.
Я механизм, холодная подача.
Я просто Мясник, каким я должен есть.