Фридрих фон Клопшток. Исчезнувший консул

.




 

Для сборника АЗОВСКИЙ АЛЬБОМ




ИСЧЕЗНУВШИЙ КОНСУЛ: надежда на вечность в условиях служебной конечности


В подавляющем большинстве человеческих биографий, особенно если речь идёт о людях, облечённых властью или ответственностью, стихотворчество никогда не было основным занятием, всегда оставаясь потаённой дверью, которую приоткрывают в часы, свободные от служебных дел, статистических докладов и дипломатических протоколов.  Поэзия, будучи по своей природе страной свободного дыхания, вступает в неразрешимый конфликт с любой системой, требующей от человека не вдохновения, а – подчинения.  Этот конфликт, многократно описанный в литературе, встречается достаточно часто. В рассматриваемом случае мы сталкиваемся с документальным свидетельством о человеке, который, занимая пост торгового консула в таганрогском порту, позволяет себе в вечерние часы – при мерцающем свете свечи – забывать о контрактах и таможенных пошлинах ради того, чтобы записывать строки о «ведёрке соли» и «ржавом крюке» как об «атрибутах нового пророка», поскольку для него, как и для многих его собратьев по перу, стихи были способом сохранить себя человеком во внутренней эмиграции, куда его загнала служебная необходимость.

Два документа, сохранившиеся в архивах великогерцогского дома Мекленбург-Шверинского, представляют образец того, как бюрократическая машина реагирует на вторжение поэтического начала в святая святых деловой практики, и первый из них – донесение (официально доклад) доктора Карла Августа фон Грюнберга от 18 апреля 1868 года – рисует фигуру идеального чиновника, который, начав с бодрого отчёта о «тридцати восьми процентах роста вывоза зерна» и о семнадцати судах, дожидающихся попутного ветра, затем с явной внутренней тревогой, переходит к той части своего послания, где он, цитируя барона-поэта, сообщает тайному советнику департамента торговли, министру фон Бюлову, что консул Клопшток позволил себе не только пренебречь письмом местного губернатора на три дня, но и – что гораздо опаснее – произнести фразу, которую Грюнберг воспроизводит с почтительным ужасом: «Дела преходящи, любезнейший, но стихи остаются, и Азовское море, по которому мы ныне плаваем, останется в них, и их будут читать, в то время как мои доклады давно уже покроются пылью». В этом цитировании, – которое Грюнберг, несомненно, считает уликой, – заключена драма и его собственного положения, т.к. он, будучи человеком неглупым и не чуждым образования, вынужден доносить на коллегу за то, о чём Грюнберг, возможно, тайно мечтал в юности, но подавил в себе ради карьеры. Его скрытое негодование не что иное, как проекция его собственной неосуществлённости, и когда он пишет, что «вопрос не в том, является ли поэзия искусством, а в том, является ли она единственным искусством, которое надлежит пестовать консулу», он выдаёт себя с головой – для него, истинного чиновника, искусство вообще не должно существовать вне служебной необходимости, и он не понимает (или не хочет понимать), что для Клопштока поэзия – это единственная необходимость, которая оправдывает его пребывание на берегу «пресного, мелкого, тёмного» моря.

Второй документ – рескрипт великого герцога Фридриха Франца Мекленбург-Шверинского от 12 мая 1868 года –  не только образец эпистолярного жанра и монаршего красноречия, когда повелитель, сохраняя внешнюю благожелательность и даже упоминая о собственных юношеских занятиях классиками, тем не менее наносит удар, от которого поэтическая душа Клопштока, должна была содрогнуться: «Поэтическая слава дома Клопштоков уже утверждена и на все времена обеспечена, и не требуется никакого дополнительного вклада со стороны консула на службе, чтобы сделать это имя ещё более блистательным» – эта фраза, проникнутая ледяной любезностью, – приговор, утверждающий, что поэтическая родословная уже отыграна, что предок – автор «Мессиады» – уже занял место на Парнасе, и потомку только и остаётся, что быть не поэтом, а верным приказчиком. И когда герцог переходит к метафоре «нежного звона лиры» против «твёрдой хватки купеческой руки», он не противопоставляет, а проводит границу между двумя мирами, которые в его сознании не должны пересекаться. Это разделение, по своей сути, – насилие над человеческой целостностью, которое бюрократия всегда совершает над личностью, сводя её к одной-единственной функции.  Герцог, как и Грюнберг, не может или не хочет понять, что консул и поэт в одном лице – это не расщепление, а – синтез, который определяет высшую форму человеческого существования.

Именно в этой точке, между доносом и рескриптом, подозрением атташе и отеческим внушением государя, возникает призрачная фигура барона Фридриха фон Клопштока – человека, чей облик мы никогда не увидим, чей голос доносится до нас лишь сквозь цитаты Грюнберга и через два сонета, которые, были, «стихотворными опытами», приложенными к докладу, вызвавшими столь бурную реакцию начальства. Фигура этого человека – обременённая статусом, привязанная к служебному столу, но одновременно рвущаяся в туманную даль, в которой «размытый млечный путь» становится «татем, уставшим жить пустыми небесами», – воплощение желания, которое не имеет ни начала, ни конца: мы не знаем, как барон оказался в Таганроге, был ли он назначен туда по собственной воле или сослан, знал ли он заранее, что его предок был тем самым Клопштоком, и давил ли на него этот груз славы, или, напротив, служил ему оправданием; мы не знаем, чем закончилась эта история – был ли он отозван, уволен, ушёл ли сам в отставку, или же, подобно многим, продолжал писать по ночам, пряча стихи в тайный отсек своей конторки, и умер тихо, в забвении, на этом берегу, оставив после себя пыльные папки с неотправленными контрактами и стопку исписанных листов, которые, вероятно, были уничтожены правопреемниками. Эта неизвестность,  которую мы имеем возможность лицезреть в интервале нескольких недель переписки, а затем теряем, как теряют в тумане рыбачьи лодки, есть непредсказуемое «мгновение человеческой судьбы», которое по своей трагической незавершённости напоминает лучшие страницы Чехова, где герой появляется лишь для того, чтобы исчезнуть, оставив после себя вопрос без ответа.

Два сохранившихся сонета, против двух документов, отражающих негодования Грюнберга и озабоченности герцога, наглядно демонстрируют, что их поэтическая ткань сплетена из материала, который для любого уровня бюрократа – опасная ересь.


Фридрих фон КЛОПШТОК-младший (1835-1910)


ОТЛИВ

Ночной прибой уложит пену спать –
Сырые камни стонут под ногами.
Обломки, тина копятся слоями.
И с каждым шагом тяжелей дышать.
Размытый млечный путь? А может тать,
Уставший жить пустыми небесами,
Плывёт туманами за рыбаками,
Скрыв даль от глаз и вод зелёных гладь.

Волна уходит, обнажая дно,
Моё окно и в нём моё лицо
Затёртое чужими именами.

Ни ряби, ни дыханья, ни тоски –
Моё лицо…  Туман за рыбаками
Плывёт не зная, чем заполнить дни.


В первом сонете, «Отлив», барон пишет о морском береге, где «сырые камни стонут под ногами» и где «с каждым шагом тяжелей дышать», и это удушье человека, запертого в своей должности, поскольку отлив обнажает не только дно, но и признание  лирического героя: «моё окно и в нём моё лицо, / затёртое чужими именами». Метафора лица, стёртого чужими именами (именами Софьянопуло, фон Бюлова, Грюнгера, Фридриха Франца II, а также – что самое мучительное – именем собственного знаменитого предка, которое он носит), по смыслу и по сути, крик о потере себя, о превращении в функцию, в винтик, в «туман за рыбаками», который «плывёт, не зная, чем заполнить дни».  Этот финал, лишённый какой-либо надежды, точное описание состояния человека, который уже не верит в возможность исцеления, но продолжает дышать – через стихи.


ЗАКАТНЫЕ ВОЛНЫ

Не берега – страницы рвёт волна.
В них чайка замерла тяжёлым стоном
Меж рябью мутных волн и небом сонным…
Она одна, на сотни миль одна.
И рыбья чешуя слепит глаза,
Прилипнув к чёрным деревянным сводам,
Обрушенных в иную жизнь проходов,
Мерцающих ещё в тревожных снах.

Ведёрко с солью, ржавый крюк в руке –
Вот атрибуты нового пророка.
Горит вода в закатном далеке,
Сжигая дневников и писем строки,
В которых нет ни вечности, ни Бога,
Нет ни следа – лишь пепел на песке.


Второй сонет, «Закатные волны», ещё более дерзок и скандален с точки зрения тогдашних норм. Начинаясь с быстрой зарисовки, на которой «не берега – страницы рвёт волна», с метафоры мира как книги, которую переписывает стихия, уже сама по себе есть вызов любой системе, пытающейся зафиксировать реальность в виде параграфов. Но скорее всего наиболее оскорбительными для Грюнберга,   были строки о «ведёрке соли» и «ржавом крюке в руке» как «атрибутах нового пророка». Клопшток совершает святотатство: он приравнивает простой рыбацкий инвентарь к пророческому дару, а затем утверждает, что в его стихах, которые он пишет на берегу, «нет ни вечности, ни Бога, / нет ни следа – лишь пепел на песке».  Этот агностицизм, сухая констатация конечности всего сущего, включая и его собственные творения, которые сгорят вместе с «дневников и писем строками», по сути – отказ от поэтической славы, которую герцог ему завещал как потомку; и этот отказ – добровольный, осознанный, циничный – делает Клопштока куда более свободным, чем его начальники, поскольку он знает, что его стихи, даже если они не переживут его, уже выполнили свою задачу – они были его «отливом» и его «закатом», его способом сказать «нет» той системе, которая требует от него только «да».

Вся эта история – от доноса до сонетов – не столько документ о служебном проступке, сколько – трактат о несовместимости поэзии и бюрократии, написанный на полях истории двумя перьями: одним – остро отточенным, каллиграфическим, доносительским, и другим – дрожащим, свечным, неразборчивым. Читатель не узнает, чем закончилась эта история, она замерла в воздухе, как крик чайки над закатными волнами. Вся жизнь Клопштока: отлив, закат, песок, пепел – и ничего больше, но этого достаточно, чтобы понять, что он был, любил и ненавидел это море, этот берег, эту службу, и что в конечном счёте он выбрал туман плывущий за рыбаками, а не твёрдую хватку купеческой руки, и  за это мгновение свободы, мы должны быть ему благодарны.

P.S./

Но эта история была бы неполной без наложения на неё истории Мекленбург-Шверинского герцогства, классической саги о том, как средневековое славянское княжество, пройдя сквозь горнило войн, династических разделов и наполеоновских войн, превратилось в одно из великих герцогств Германского союза, а затем и в полноправный субъект Германской империи, сохранив при этом аристократический и несколько провинциальный колорит, который несколько неожиданным образом стал идеальной декорацией для нашей истории о консуле-поэте. У его истоков стоял князь славянского племени ободритов Никлот (1090–1160), который упорно сопротивлялся экспансии правителя из династии Вельфов Генриху Льву, но после  гибели Никлота в 1160 году его сын Прибислав заключил мир, принял католическую веру и получил свои земли обратно как первый князь Мекленбурга – именно он и стал родоначальником династии, правившей в этих землях вплоть до 1918 года. В 1348 году император Карл IV возвёл потомка Прибислава, Альбрехта II, в ранг имперского герцога, и с этого момента Мекленбург-Шверин начинает свою историю как суверенное государство в составе Священной Римской империи .

Внутренняя история герцогства отмечена характерной для многих немецких территорий чередой разделов и объединений; после того как в 1621 году произошло отделение линии Мекленбург-Гюстров, а в 1701 году, после долгих споров о наследстве, был заключён Гамбургский договор, окончательно определивший раздел на два самостоятельных герцогства – Мекленбург-Шверинское и Мекленбург-Стрелицкое. Именно тогда были заложены границы того государства, с которым мы имеем дело в найденной переписке. Великим событием для этой земли стал Венский конгресс 1815 года, когда герцог Фридрих Франц I получил титул великого герцога, подняв тем самым статус своего небольшого, но древнего владения на новый уровень, который не избавил его от внутренних противоречий, поскольку великий герцог Фридрих Франц II, правивший с 1842 по 1883 год, хотя и был просвещённым строителем знаменитого Шверинского замка, в конечном счёте сломал данное в бурном 1848 году конституционное обещание и продолжал править как абсолютный монарх в сословной системе.

Ко времени, когда разворачивается наша история – в 1868 году, – великое герцогство, всё ещё сохранявшее свой патриархальный уклад, уже совершило решающий геополитический поворот, вступив в 1867 году в Северогерманский союз, а в 1868 году заключив военную конвенцию с Пруссией, которая фактически ставила его войска под прусское командование, и в том же 1868 году, по иронии судьбы, именно тогда, когда торговый атташе Грюнберг строчил доклад на барона Клопштока, герцогство присоединилось к Таможенному союзу. Однако его правитель, великий герцог Фридрих Франц II, хотя и был связан с Пруссией родственными узами (его матерью была Александрина Прусская, а сам он был женат трижды, в том числе на принцессах Рёйсс, Гессен-Дармштадтской и Шварцбург-Рудольштадтской), всё ещё мыслил категориями старой, куртуазной Европы, и мог лично, пером на бумаге, наставлять своего далёкого консула в Таганроге, в чём заключается разница между долгом и поэзией, в то время когда его небольшое государство, будучи типичным представителем «третьей Германии», балансировало между величием имперских амбиций и провинциальной ограниченностью, создавая культурный фон, на котором, как на старинной гравюре, проступает фигура его непонятого, стихотворствующего подданного.

===========

ФРАГМЕНТЫ 1-го письма

 
«Канцелярия торгового атташе Великого герцогства Мекленбург-Шверинского

Таганрог, 18 апреля 1868 года

Его превосходительству,
Господину тайному советнику департамента торговли, министру фон Бюлову,
в Шверин.

Ваше превосходительство!

Во исполнение предписанной мне высоким министерским рескриптом от 2 января сего года обязанности подвергнуть торговую деятельность герцогского дома в Азовском море всесторонней и беспристрастной проверке, имею честь представить мои наблюдения за истекший квартал в соответствии с моим служебным долгом.

Статистика ввоза свидетельствует, как я уже отмечал в письме от 15 февраля, об отрадном росте вывоза зерна из портов Таганрога и Мариуполя – ни много ни мало на тридцать восемь процентов по сравнению с прошлогодним периодом, – цифра, которая, как я с удовлетворением отмечаю, способна оправдать ожидания Его Светлости великого герцога в самом полном объёме; складские помещения здешних торговых обществ, особенно те, что принадлежат господину Софьянопуло, заполнены пшеницей и рожью, и суда мекленбургского флота, число которых в эту весну достигает семнадцати, дожидаются лишь попутного ветра, чтобы доставить груз в Любек и Висмар.

Однако – и здесь я перехожу к тому пункту, который в особенности побуждает меня к этому письму и который, как я опасаюсь, способен бросить некий существенный оттенок на столь отрадную картину – однако я должен, в надежде на отеческое благоволение Вашего превосходительства и в твёрдом убеждении, что дело заслуживает серьёзного рассмотрения, сообщить наблюдение, которое мой долг контролёра герцогских интересов обязывает меня довести до сведения вышестоящего начальства.

А именно – и я должен признаться, что записываю этот случай с некоторым изумлением – до меня в последние недели неоднократно доходили слухи, что здешний королевский консул, господин барон Фридрих фон Клопшток, чью деятельность я в остальном  мог бы хвалить, предаётся своим – как бы это назвать? – литературным склонностям в такой манере, которая, мягко говоря, не во всех отношениях соответствует серьёзности и достоинству, кои приличествуют его высокому званию, как в глазах местного купечества, так и в глазах тех, кого он представляет.

Тот же, как заверяют достоверные свидетели, имена которых я приложил к протоколу, нередко проводит вечерние часы – а иногда и раннее утро – за сочинением стихов, которые, как я узнаю из конфиденциального источника, касаются топографии Азовского моря, флоры его берегов и – позвольте мне это выражение – меланхолического настроения здешнего населения; мне даже попался в руки экземпляр такого стихотворения – разумеется, лишь в копии – в котором говорится о том, что «атрибутами нового пророка будут ведёрко соли и ржавый крюк в руке», и о том, что «нет ни вечности, ни Бога», – и я предоставляю Вашему превосходительству самому судить о мере уместности подобных выражений для королевского консула.

При этом речь идёт не о том, чтобы я был чужд поэтическому званию как таковому или изящным искусствам в их качестве средств образования – напротив: я сам с удовольствием читаю произведения нашего великого Клопштока, предка барона, и охотно признаю, что попечение о духе способно облагораживать характер; однако – и это тот пункт, на который я считаю себя обязанным указать со всею настоятельностью, – вопрос не в том, является ли поэзия искусством, а в том, является ли она единственным искусством, которое надлежит пестовать консулу Его Светлости в Таганроге, и я, со своей стороны, должен этот вопрос – при всём должном уважении к особе барона, которого я, впрочем, высоко ценю, – решительно отрицать.

Я также узнал, что господин фон Клопшток, вместо того чтобы обсуждать со здешними коммерсантами текущие контракты, нередко посвящает целый вечер чтению Горация и Овидия – на латинском языке, как мне сообщают, – в то время как переписка с русскими чиновниками, которая является основой любого дела между нашим герцогским домом и здешними провинциальными властями, остаётся без внимания; даже случилось, что срочное письмо губернатора, в котором должны были быть установлены условия вывозных пошлин на следующий сезон, оставалось без ответа целых три дня, поскольку консул, как соблаговолил сообщить мне его секретарь, был погружён в созерцание холмов и бухт Азовского моря.

Может быть, эти стихи – о поэтической ценности которых я не берусь судить – служат для барона источником утешения и возвышения, и может быть, когда-нибудь, если они будут опубликованы, они прибавят ещё один лавр к имени Клопштоков; но для великогерцогской службы, как мне представляется, они приносят скорее меньшую пользу, нежели надлежащее ведение служебных дел, и я, при всей моей внутренней робости перед вторжением в личные дела высшего чиновника, считаю своей неотложной обязанностью обратить внимание Вашего превосходительства на это обстоятельство.

Я сам имел честь навещать барона трижды в его служебном кабинете и каждый раз заставал его среди бумаг, которые – как я с некоторым удивлением заметил – были испещрены заметками и примечаниями на латинском и греческом языках, в то время как дела купеческой палаты, покоившиеся в запылённом углу комнаты, не могли скрыть некоторого признака запущенности; когда я в беседе, которую мне пришлось вести с ним о таможенных тарифах, заговорил о его поэтических склонностях, он отмахнулся жестом, который я хотел бы истолковать как колеблющийся между смущением и величием, и заметил – цитирую дословно, насколько могу припомнить: «Дела преходящи, любезнейший, но стихи остаются, и Азовское море, по которому мы ныне плаваем, останется в них, и их будут читать, в то время как мои доклады давно уже покроются пылью», – высказывание, которое, как я опасаюсь, не вполне отражает ту степень серьёзности и верности долгу, которую можно ожидать от королевского консула.

Я далёк от того, чтобы завидовать барону в плодах его умственного образования, и я в полной мере признаю, что образованный человек, знакомый с классиками, может иметь немаловажное преимущество в дипломатических переговорах перед человеком, лишённым такого образования; однако – и в этом суть моих опасений – искусство дипломатии требует, чтобы образование ставило себя на службу долгу, а не наоборот, и я опасаюсь, что в случае нашего консула скорее имеет место второе, нежели первое.

Я предоставляю Вашему превосходительству сделать из этого доклада те выводы, которые мудрость и попечение Его Светлости великого герцога сочтут подобающими; я же, со своей стороны, считаю целесообразным напомнить барону – чьи заслуги, впрочем, ни в коем случае не следует умалять – посредством предписания вышестоящей инстанции дружески, но недвусмысленно, что существует разница между славой поэта и обязанностями консула, и что он назначен в Таганрог не для того только, чтобы прославлять ивы и волны Азовского моря, но прежде всего для того, чтобы печься о торговых интересах великого герцогства, и печься о них таким образом, чтобы это находило отражение в кассах купцов и в кладовых портов.

Позвольте мне заверить Ваше превосходительство в моём совершеннейшем почтении, с которым, в надежде, что я составил сей доклад в духе верного исполнения долга, пребываю

Вашего превосходительства
нижайший и покорнейший слуга

Доктор Карл Август фон Грюнберг
Торговый атташе великогерцогского мекленбург-шверинского консульства в Таганроге


ФРАГМЕНТЫ ВТОРОГО ПИСЬМА:
 
Секретная канцелярия Великого герцогства Мекленбург-Шверинского

Шверин, 12 мая 1868 года

Его высокоблагородию,
Господину королевскому консулу барону Фридриху фон Клопштоку,
в Таганроге.

Милостивый государь!

Предпоследним курьером до Меня дошёл доклад торгового атташе, в котором, наряду с отрадным ростом вывоза зерна из Азовского моря, содержится – как Мне представляется – небезначальный намёк на то, что Ваша служебная деятельность отклоняется от истинной цели Вашего назначения, а именно – от бдительного надзора за мекленбургскими торговыми интересами на юге России; причём в такой форме, которая побуждает Меня, при всей Моей признательности к Вашим личным склонностям, к настоятельному, хотя и выдержанному в отеческом тоне, внушению.

До Меня дошли слухи – и Я, смею сказать, не без некоторого изумления – о том, что Ваше высокоблагородие, вместо того чтобы посвящать своё время и своё перо текущим делам, контрактам с хлеботорговцами и осмотрам мекленбургских судов, стоящих в гавани, напротив, позволяете себе увлекаться – как бы это назвать? – поэтическими излияниями, которые, сколь бы они ни были сами по себе достойны уважения как свидетельство просвещённого ума, тем не менее, в соотношении с возложенным на Вас званием, должны быть признаны совершенно неуместными и даже наносящими ущерб делам.
 
Речь идёт вовсе не о том, чтобы Я был чужд поэзии – напротив! Я и сам, в молодые годы, до вступления на престол, посвящал немало часов изучению наших классиков, и Мне вовсе не свойственно умалять или ограничивать ум и образование Моих чиновников; однако – и в этом суть Моего рассуждения – для консула Его Светлости герцога, отправленного на дальний и во многих отношениях ненадёжный пост, существуют иные обязанности, нежели те, что приличествуют поэту.

Поэтическая слава дома Клопштоков – Я говорю о Вашем знаменитом предке, творце «Мессиады» – уже утверждена и на все времена обеспечена, и не требуется никакого дополнительного вклада со стороны консула на службе, чтобы сделать это имя ещё более блистательным; однако то, чего Великое герцогство Мекленбург-Шверинское в сей час ожидает от своих представителей за границей, – это не нежный звон лиры, но – если позволите Мне так выразиться – твёрдая хватка купеческой руки.

Позволяю Мне поэтому в дружественной, однако определённой форме предписать, чтобы Ваши поэтические занятия, поскольку они не поглощают всецело Ваши досуги и не наносят ущерба исполнению Вашей службы, были отныне ограничены тем временем, кое остаётся за пределами служебных обязанностей; чтобы, однако, письменный стол королевского консула в Таганроге был предназначен для бумаг иного рода, нежели стихотворные опыты, а именно – для тех, кои касаются торговых дел дома Мекленбургского с русскими купцами, число коих, как Я с удовлетворением замечаю, в последние годы отрадно возросло.

Если бы Вы, вопреки ожиданиям, всё же почувствовали склонность уделять поэтической славе больше внимания, нежели это позволяет цель Вашей миссии, Я был бы вынужден – к Моему искреннему сожалению – не исключать возможности Вашего отзыва с поста; однако Я надеюсь, что до этого не дойдёт, и что ближайшие донесения, кои Я получу от Вас, явят Мне доказательство того, что с делопроизводством в Таганроге всё обстоит благополучно не только в зернохранилищах, но и в Вашей душе.
…
Что касается поэтических упражнений, то Ваше высокоблагородие да благоволит впредь предаваться оным, как уже было сказано, только в часы, остающиеся от службы, и, прежде всего, не вплетать в донесения более никаких жалоб на море или погоду, ибо великому герцогу надлежит ведать о бурях и ветрах лишь постольку, поскольку они способны затруднить или ускорить плавание его кораблей – всё прочее, как Мне ни прискорбно, для правителя не имеет значения.

В надежде, что Вы воспримете сие Моё наставление в том смысле, в каком оно дано, а именно – как выражение отеческой заботы о благополучии как дома Мекленбургского, так и Вашей собственной – поэтической славой не подвергаемой опасности – карьеры, пребываю

Вашего высокоблагородия
благосклонный и в милости Вам преданный
Великий герцог

Фридрих Франц
Мекленбург-Шверинский





.