София, Валентин и Елизавета Парнохи. Таганрогский

.




Для сборника АЗОВСКИЙ АЛЬБОМ



ТАГАНРОГСКИЙ ПАРНАС: улица Александровская, дом 62  (дом Каменнова)
 

Бывают семьи, в которых талант, подобно фамильному серебру, передаётся из поколения в поколение, но иногда случается так, что в одном родовом доме вырастают трое детей, каждый из которых, не сговариваясь, избирает стезю поэта, – и такой семьёй, бесспорно, были Парнохи из Таганрога, чей скромный особняк на Александровской, 62, стал тем местом, где вызревали три различных, но одинаково сильных голоса: голос Софии – пронзительно-интимный и исторически-зоркий, голос Валентина – экстатически-авангардный и космополитичный, и голос Елизаветы – мудро-детский и уютно-эпический, – и этот тройной аккорд, взятый в одном пространстве, звучит для нас сегодня как неразгаданная партитура,  каждая нота которой, будучи извлечённой из общей тональности, тем не менее сохраняет неповторимую тембральную окраску, которая и делает их, несмотря на все перипетии судьбы, единым культурным феноменом.

Род Парнох, берущий, по семейному преданию, своё начало от испанских евреев, изгнанных в XV веке, а в середине XIX столетия осевших на берегах Азовского моря, – классический пример «еврейской интеллигенции», которая питала собой русскую культуру, не растворяясь в ней полностью, но и не отделяя себя от неё непроходимой стеной. Отец семейства, Яков Соломонович Парнох, провизор и владелец аптеки, потомственный почётный гражданин Таганрога, был человеком просвещённым и состоятельным, не жалевшим средств на образование детей, а мать, Александра Абрамовна, урождённая Идельсон, одна из первых девятнадцати женщин-врачей в России, умерла рано, вскоре после рождения близнецов Валентина и Елизаветы, оставив после себя не только горе, но и генетический код интеллектуальной и душевной щедрости, который проявился в каждом из троих – Софии, Валентине и Елизавете, – как это часто бывает в таких семьях, ранняя утрата матери и последующий брак отца с гувернанткой, сделавший жизнь в доме «навсегда нестерпимой», стали для них не только травмой, но и творческой пружиной, которая заставляла их искать спасение не в уютном быте, а в поэзии, в звуке, в постоянном движении.

Первой и, бесспорно, самой известной из трёх является София Яковлевна Парнок (1885-1933) – поэтесса, чьё имя, несмотря на долгие годы забвения, прочно вошло в историю русской литературы не только благодаря её собственным сборникам – «Стихотворения» (1916), «Розы Пиерии» (1922), «Лоза» (1923), «Музыка» (1926), – но и благодаря её трагическому и возвышенному роману с Мариной Цветаевой, который последняя запечатлела в цикле «Подруга», а также благодаря её острому критическому дару, проявившемуся в статьях, подписанных псевдонимом «Андрей Полянин», в которых она, с «ровной доброжелательностью и взвешенной оценкой»,  отличавшей её от многих современников, анализировала произведения Мандельштама, Ахматовой, Ходасевича, отказываясь при этом примыкать к каким-либо литературным группировкам и сохраняя независимую позицию, которая делала её одновременно и частью Серебряного века, и его трезвым, нелицеприятным комментатором. Её собственные стихи – психологичные, музыкальные, насыщенные культурными аллюзиями и одновременно пронзительно личные – отличает редкий дар, который можно назвать «зрелой страстностью», когда чувство, не утрачивая своей интенсивности, облекается в безупречно отточенную, интеллектуальную форму.

Брат Софии, Валентин Яковлевич Парнах (1891-1951), это уже экстравагантная,  «европейская» фигура во всей этой таганрогской триаде. Его жизненный путь – от Таганрогской мужской гимназии (которую он, как и сёстры, окончил с золотой медалью) до основания в Париже литературной группы «Палата поэтов», от участия в авангардных экспериментах до исторического дня 1 октября 1922 года, когда его джаз-банд дал первый концерт в Москве, который принято считать днём рождения джаза в СССР, – это путь человека, для которого границы между поэзией, музыкой, танцем и жизнью были не более чем условностями, которые он с удовольствием нарушал, ведь он был не просто поэтом, а «синтетическим» художником, чьи стихи, иллюстрированные Наталией Гончаровой и Михаилом Ларионовым, а портрет для одной из книг написанный Пабло Пикассо, сочетали в себе энергию авангарда, эрудицию историка и темперамент танцора. Однако его возвращение в Россию в 1922 году, встреченное с помпой («Известия» поместили объявление о его прибытии на первой странице), постепенно обернулось для него «неустроенностью», которая стала уделом многих возвращенцев, и, проведя свои последние годы в полузабвении, он, тем не менее, оставил после себя не только стихи и переводы, но и след первооткрывателя, который, подобно джазовому импровизатору, умел извлекать музыку из обычности и танец из неподвижности.

Младшая из сестёр, Елизавета Яковлевна Тараховская (урождённая Парнох, 1891-1968), близнец Валентина, пошла по иному, самому «советскому» пути, хотя и здесь, как часто бывает, видимая простота обманчива: она стала автором многочисленных детских книг, стихов и пьес, среди которых особенно известен сценарий для сказки «По щучьему велению», которая до сих пор идёт в Театре кукол имени Образцова, и эта её обращённость к детской аудитории – не дань конъюнктуре, а желание и возможность сохранить в себе непосредственность и чистоту восприятия, которые были утрачены старшей сестрой в её трагических любовных коллизиях и братом в его эмигрантских скитаниях. Она переводила на русский язык стихи Тувима, Босева, Межелайтиса, помогала семье брата в трудные годы и, будучи «наиболее устроенной» среди всех троих, стала невидимым мостом,  соединяющим разные поколения и разные миры, а её похороны на Новодевичьем кладбище стали знаком признания, которое, хотя и пришло поздно, всё же состоялось.

Теперь, обращаясь к сонетам Софии Парнок и её брата, следует отметить, что это два совершенно различных, но одинаково состоявшихся способа существования в рамках одной жанровой формы, и это различие лучше всего иллюстрирует глубину культурно-интеллектуальной селекции, порождённой в стенах таганрогского дома на Александровской.


София ПАРНОК  (1885-1933)


***

На запад, на восток всмотрись, внемли, –
об этих днях напишет новый Пимен,
что ненависти пламень был взаимен
у сих народов моря и земли.
Мы всё пройдём, но устоят Кремли,
и по церквам не отзвучит прокимен,
и так же будет пламенен и дымен
закат золотоперистый вдали.

И человек иную жизнь наладит,
на лад иной цевницы зазвучат,
и в тихий час старик сберёт внучат.
«Вот этим чаял победить мой прадед», –

он вымолвит, печально поражён,
и праздный меч не вынет из ножон.


Сонет Софии, начинающийся строкой «На запад, на восток всмотрись, внемли, – / об этих днях напишет новый Пимен», –   написан человеком, остро чувствующим историческую катастрофу и одновременно умеющим видеть в ней и пепел, и ростки нового. В нём важен образ «нового Пимена» – летописца, который, в отличие от пушкинского, будет писать не о Смутном времени, а о времени ещё более смутном, о той «ненависти, пламень которой был взаимен у сих народов моря и земли», и эта библейско-пушкинская интонация,  торжественно-пророческий тон, выдержанный в строгом ямбе, создаёт контраст с последним терцетом, в котором история сжимается до размера семейного предания, когда «старик сберёт внучат» и, показывая на меч, скажет: «Вот этим чаял победить мой прадед», – и это «печальное поражение», эта невынутость меча из ножон, является точным определением исторической ситуации, в которой оказалась Россия после революции. Парнок, которая, в отличие от брата, не эмигрировала, а приняв православие осталась в стране, говорит голосом не победителя, а свидетеля, чья миссия не в том, чтобы судить, а, чтобы запомнить и передать.


31 ЯНВАРЯ

Кармином начертала б эти числа
Теперь я на листке календаря,
Исполнен день последний января,
Со встречи с Вами, радостного смысла.
Да, слишком накренилось коромысло
Судьбы российской. Музы, не даря,
Поэтов мучили. Но вновь – заря,
И над искусством радуга повисла.

Delphine de Gerardin, Rachel Varnhaga,
Смирнова, – нет их! Но оживлены
В Вас, Евдоксия Федоровна, сны
Те славные каким-то щедрым магом, –

И гении, презрев и хлад и темь,
Спешат в Газетный, 3, квартира 7.


Второй сонет Парнок – «Кармином начертала б эти числа» – представляет собой уже не историософскую медитацию, а дневниковый текст, посвящённый конкретному лицу (вероятно, Евдоксии Фёдоровне, чей адрес указан с точностью до квартиры: «Газетный, 3, квартира 7»). В результате возникает «бытовой» сонет, в котором календарная дата (31 января) становится поводом для размышлений о судьбе России, о поэтах, которых «мучили музы, не даря», и о тех женщинах прошлого – Дельфине Жерарден, Рахили Варнхаген, Смирновой, – чьи «сны» вдруг оказываются «оживлены» в адресате неким «щедрым магом». Этот переход от истории к любовному письму, – фирменный приём Парнок, которая умела быть одновременно и поэтессой высокой культуры, и женщиной, пишущей о том, что её волнует здесь и сейчас. Этот сонет, хотя и написанный свободнее, с более разговорными интонациями, тем не менее сохраняет структурную дисциплину.


***

Следила ты за играми мальчишек,
Улыбчивую куклу отклоня.
Из колыбели прямо на коня
Неистовства тебя стремил излишек.

Года прошли, властолюбивых вспышек
Своею тенью злой не затемня
В душе твоей, – как мало ей меня,
Беттина Арним и Марина Мнишек!

Гляжу на пепел и огонь кудрей,
На руки, королевских рук щедрей, –
И красок нет тех на моей палитре!

Ты, проходящая к своей судьбе!
Где всходит солнце, равное тебе?
Где Гёте твой и где твой Лже-Димитрий?


Третий сонет Парнок – «Следила ты за играми мальчишек» – посвящён, судя по контексту, женщине, в которой поэтесса видит черты сразу двух исторических персонажей: Беттины Арним (музы Гёте) и Марины Мнишек (авантюристки Смутного времени). Это совмещение высокой немецкой романтики с польской авантюрностью создаёт сложный, оксюморонный образ, который, по замыслу автора, должен передать неоднозначность адресата. В этом случае важна финальная риторика: «Ты, проходящая к своей судьбе! / Где всходит солнце, равное тебе? / Где Гёте твой и где твой Лже-Димитрий?», – она, эта риторика, не требует ответа, а создаёт пространство для читательского домысливания, и в этом смысле Парнок остаётся верна традиции любовного сонета, когда адресат всегда чуть-чуть мифологизирован, чуть-чуть превращён в символ, но при этом сохраняет осязаемые черты («пепел и огонь кудрей», «руки, королевских рук щедрей»), и это напряжение между символом и плотью – напряжение всей её поэзии.


Валентин ПАРНАХ (1891-1951) 


НЕАПОЛИТАНСКАЯ НАБЕРЕЖНАЯ

………………..Разбег вдоль моря, стройный мол,
………………..О лет и плеск, и пальм победный ствол!

Пред вечером открылась дверь балкона.
Соль напитала пирный ток прохлад.
Обманчивый, на миг блаженный лад
Лелеял здесь береговое лоно.
Морские камни были горячи.
И лошади, пьянея, буйно ржали,
И шарфы развевались и дрожали.
И бешеные щёлкали бичи!
Плавно катились нежные коляски…
Краб, оранжад, кокосовый орех
Цвели в возке, желтевшем пышно. Пляски
Готовил заводной рояль. И смех  –
На крейсере, на бале  –  дальней донны
Венчал тот вечер странный и лимонный!


Что касается сонета Валентина Парнаха «Неаполитанская набережная», то он, на первый взгляд, представляет собой полную противоположность сестринской интимности и историософской серьёзности. В нём мы видим мир южного карнавала, где «разбег вдоль моря, стройный мол» соседствует с «пьяными лошадьми», «шарфами, развевающимися и дрожащими», «нежными колясками», крабами, оранжадом и кокосовыми орехами. Эта пёстрая, импрессионистическая картина, исполненная ритмической энергии (той «варварской» свободы, которую Парнах привёз из европейских странствий), создаёт эффект не столько описания, сколько присутствия, участия в том «странном и лимонном» вечере, в котором смех «дальней донны» с крейсера венчает эту вакханалию. Важно, что этот сонет –  не экзотический этюд, а скрытая декларация поэтической свободы, поскольку Парнах, в отличие от своей старшей сестры, не ищет в прошлом опору, а напротив, убегает в будущее, в джаз, где форма важна  как повод для импровизации, и его сонет дышит стихией «экстатического танца», которая была для него  способом существования в искусстве. Если сравнить его с сонетами Софии – в которых каждая строка взвешена, а каждая метафора выверена, – мы увидим разницу не только в мировоззрении, но и в тембральной окраске стиха: у Софии это голос виолончели, у Валентина – саксофона, и оба эти голоса, будучи извлечены из одной и той же таганрогской комнаты, звучат столь по-разному, что мы невольно задаёмся вопросом о том, какой же именно Парнас – тот, что на горе, или тот, что на улице Александровской, – был их подлинной родиной.







.