Дорога

Эх, дорога была длинная, шёл я через все зоны, шёл, не считая ходок, падал и подымался, шёл бы без стона, без вздоха, но так издержался, такой был этап тяжёлый, что сил не осталось.

Упал я.

Лёг у порога вора в законе, у трона.

И вырвалось так больно: «Батя, ну неужто мало?»

И отвечал мне спокойно: «Дороге этой длинной нет ни конца, ни края. Я твою масть знаю. Я твою пробу мерил. Я в тебя, брат, поверил».

Прожёг мне душу взглядом. И лежал я, обессилев.

А у лежащего — на спине — синие купола наколоты.

И под куполами — шестьсот шестьдесят шесть, число Зверя, вбитое в кожу иглой на память, чтобы знал: не свят я, не ангел — просто выжил там, где не выживают, и купил эту жизнь ценой, что дьявол сам бы не взял.

И шептал мне вор: «Ты теперь не человек — ты тень моя, мой должник до гроба. Кровью подписал, кровью и распишешься, когда позовёт закон — не тот, что в кодексе, а тот, что вбит в твою шкуру навечно».

И горел огонь в глазах его нечеловечьих, и купола на спине моей стали чёрными, как сама преисподняя, и понял я — не воля это была, а сделка, и цена ей — душа, а не срок.

И запели зэки хором, будто отпевали заживо, и звенели кандалы, как колокол по мне, и стоял я меж живыми и мертвыми, ни здесь, ни там, а купола горели на спине огнём негасимым, выжигая имя моё из книги живых.

И вспомнил я старика, что рыбу гнал один в открытом море, три дня без сна и хлеба, пока не выгрыз у волны свою победу, — да только выгрыз, чтоб на берег привезти лишь кости, обглоданные морем. И всё ж не сдался, всё ж стоял, пока рука держала снасть, — вот и весь его завет: человека можно сломать, но нельзя победить, пока он дышит.

И понял я — не в силе дело и не в масти, а в том, что стоишь ты, когда упасть было бы легче, и купола мои — не позор, а печать того, что выжил там, где выживают немногие, и заплатил за это всем, что было.

Иметь и не иметь.