2 задание литературного конкурса Чернила и сталь

Он знал, что в той часовне есть потайной ход, ведущий прямо в оружейную. Он поведёт её туда, а сам ускользнёт — не из трусости, а чтобы выиграть время. Ведьма задумалась, склонила голову, и в её глазах заплясали алчные искры.

— Идёт, — протянула она. — Но учти, обманешь — нашлю на замок чуму. И тогда ты сам придёшь ко мне ползком, лишенец.

Она уже протянула ему карту в обмен на обещание, но Эрик взял её в руки, чувствуя прохладу пергамента. Теперь у него есть и карта, и шанс сбежать. Он только надеялся, что старые колени не подведут в рывке к потайному люку.

Замок Фаркуакда встречал его запахом гари и старой крови. Когда-то эти стены помнили пиры и шелест знамён, а теперь вдоль коридоров тянулись чёрные подтёки копоти, а в углах гнили обрывки дорогих гобеленов, содранных мародёрами прямо с резных дубовых панелей. Лестницы, когда-то выложенные белым камнем, покрылись трещинами и выщербинами — здесь бились тяжёлыми секирами, не жалея ни врагов, ни самой крепости. 
 
Покинув часовню через тайный люк, что когда-то открыл ему сын часовщика — мальчишка, бегавший от отцовского ремня в старую оружейную, — он оказался внизу. Там было пусто. Ни мечей, ни копий, ни даже дырявых кольчуг. Лишь вонючая коровья шкура, покрытая язвами, валялась у входа — видно, кто то успел ободрать скотину перед тем, как её сожрала болезнь. Эрик невольно поморщился, но захватил её с собой: среди этого хаоса даже тухлая шкура могла послужить маскировкой.
 
Он пробирался по нижним этажам, сжимая кинжал и стараясь не дышать слишком глубоко. Где-то сверху раздавались крики — то ли пьяная перебранка, то ли казнь. Голос ведьмы, которую он оставил в часовне, разносился по каменным сводам: она звала его, обещая чуму, проклятия и мучительную смерть. Но Эрик стиснул зубы. Он знал: вернись он — замок падёт не от колдовства, а от его собственной трусости.
 
В поисках ночлега он наткнулся на небольшую комнату для прислуги, заваленную сгнившей соломой и битой посудой. Пахло сыростью и мышами. Он повалился на пол, подложив под голову старый сюрко, выцветший и прожжённый — когда-то оно принадлежало человеку, чьё лицо он уже начинал забывать. За стенами ещё долго гремели шаги, звенели цепи, кто-то стонал, кто-то смеялся. А потом воцарилась тишина — тягучая, как застывшая смола.
 
Сколько он проспал, Эрик не понял. Луна за окном стояла высоко и полная, заливая комнату таким холодным, болезненно-ярким светом, что он мог бы читать без свечи. Двор замка, освещённый этим серебряным маревом, казался чужим — ни факелов, ни караульных, лишь ветер гонял пыль по выщербленной брусчатке. Он вышел за ворота, стараясь не скрипнуть петлями, и обернулся.
 
Замок Фаркуакда в лунном сиянии походил на скелет исполинского зверя. Мраморный лев у входа в главную башню был обезглавлен, и его каменная голова валялась в грязной луже у коновязи, скалясь на проходящих пустым глазницами. Его башни, чёрные и ломаные, упирались в небо, словно мёртвые пальцы. В одном окне всё ещё теплился огонёк — там, наверху, кто-то не спал, но Эрик не стал гадать, кто именно. Он надеялся, что когда-нибудь, когда Печать будет закрыта, эти стены вновь задышат жизнью. Но сейчас его путь лежал на восток, туда, где даже птицы не выдерживали жары, а песок помнил дыхание древних пожаров.
 
Три дня он шёл по тракту, миновал два сгоревших села и лес, где деревья стояли обугленные, как чёрные свечи. На четвёртый день ноги уже не слушались, а фляга была наполовину пуста. И тогда впереди показались Выжженные земли.
 
Здесь воздух дрожал от зноя, а горизонт ломался в мареве, как в кривом зеркале. Земля трескалась, покрытая серой коркой, и даже камни здесь казались спекшимися, будто их плавили в горне. Эрик шёл, прикрывая лицо рукавом, и думал о том, что легенды врали, когда называли этих существ драконами. Последний из них должен был быть могучим и грозным, сидеть на груде золота и плеваться пламенем. Но что он найдёт здесь, среди этой мёртвой пустоши?
 
Он нашёл его на закате.
 
В глубоком овраге, куда не доставал ветер, сидел человек. Худой, обросший, с запавшими глазами и руками, изрезанными шрамами — ровными, будто ожоги от цепи. Вместо правой ноги у него был деревянный обрубок, а вместо плаща — грязная попона. Он сидел у костра, в котором горели не дрова, а сухие стебли какого-то колючего кустарника, и держал на коленях кривую флейту. Из неё не доносилось ни звука.
 
— Ты… — Эрик замер, не зная, как обратиться. — Ты — наследник Дракона?
 
Человек поднял на него глаза — бледные, выцветшие, почти белые. И рассмеялся. Хрипло, сухо, как треск того самого кустарника.
 
— Наследник? — он сплюнул в огонь. — Я нищий. Калека. Изгой. Драконы умерли, парень. Осталась только легенда, которую жрут черви вроде тебя.
 
— Мне нужна твоя кровь, — выпалил Эрик, и сам почувствовал, как слова прозвучали жестоко.
 
— А, — старик кивнул, не выказывая удивления. — Ещё один. Все вы за этим приходите. За кровью, за чешуёй, за зубом. Даже в моём положении от меня не отстают. — он сжал флейту так, что суставы побелели. — Думаешь, я не знаю, что там, в замках, с ума посходили? Печать, артефакты, светопреставление. Только вот драконья кровь не лечит, парень. Она проклинает. Я всю жизнь носил её в себе, и что? Мой отец сгорел, мать удавилась, сестёр увели в рабство, а меня самого переехала телега, когда я сбегал от тех, кто хотел вырезать мне сердце для своего "великого дела". Вот твой дракон, — он указал пальцем на свои ноги. — Безногий, глухой и никому не нужный.
 
Эрик стоял, сжимая рукоять кинжала. Каждый нерв внутри него кричал: **возьми силой. Одним ударом. Он же всё равно не выживет, он старый, сломленный, он ненавидит этот мир .Как и я. Ты спасаешь сотни жизней — что такое одна?** Но в горле стоял ком. Этот человек не был врагом. Он был жертвой. Жертвой того самого мира, который Эрик поклялся защищать.
 
— Я не убийца, — тихо сказал рыцарь.
 
— Значит, ты дурак, — усмехнулся старик. — Или… — он вдруг прищурился. — Или ты первый, кто пришёл не за тем, чтобы забрать, а чтобы спросить.
 
Повисла тишина. В костре лопнул сухой стебель, и искры взметнулись вверх, словно маленькие огненные мухи.
 
— Ты знаешь, — медленно начал Эрик, опускаясь на корточки, — что твоя кровь может удержать Вильзэвула? Что она — единственное, что не даст миру сгинуть в хаосе?
 
— Знаю, — ответил старик и вдруг странно, по-своему улыбнулся. — Она может. Я же говорю — я проклят. Даже умирая, я приношу пользу только чужим.
 
Он замолчал, глядя на пламя, и Эрик увидел, как его лицо искажается — не от боли, а от глубокой, запекшейся обиды. Он ненавидел себя, свою кровь, свою судьбу. И Эрику стало по-настоящему страшно. Не от угроз, а от той пустоты, что зияла в груди этого существа. Он мог просто уйти. А мог остаться и ждать, пока старик решит сам.
 
— Я не отниму у тебя кровь, — твёрдо сказал Эрик. — Но я прошу. Добровольно.
 
Драконий потомок долго смотрел на него. Так долго, что закат погас окончательно, и только угли освещали их лица.
 
— Ты изменишься, — вдруг сказал он. — Если примешь её. Ты будешь идти по их следам, убивать их и…
 
— Я не стану как они, — перебил Эрик.
 
Старик хрипло засмеялся.
 
— Все так говорят.
 
Он медленно, с трудом поднялся на деревяшке, опираясь на палку, и подошёл ближе. Запах горелой плоти и старого дыма, казалось, шёл от самой его кожи.
 
— Ты хочешь получить мою кровь, но не хочешь пачкать руки. Благородный, да? — он вплотную приблизился к рыцарю, заглянул ему в глаза. — Тогда я скажу тебе так, парень. Кровь я тебе отдам. Но не потому, что ты добрый. А потому, что я устал. Ты не спросил меня, хочу ли я, чтобы мир был спасён. Ты спросил, отдам ли я. Это разные вещи.
 
Он вытащил из-за пазухи маленький, потёртый кинжал — старый, с чёрной рукоятью, и полоснул себя по предплечью. Тёмная, густая жидкая медь потекла по сухой коже, пахнущая серой и железом.
 
— Бери, — выдохнул он, протягивая руку. — Пей или собирай в склянку. Мне всё равно.
 
Эрик дрожащими руками достал флягу, приставил к краю раны, и драконья кровь потекла в неё — тёплая, тягучая, почти живая. Когда фляга наполнилась, старик отшатнулся, зажал рану грязной тряпицей и сел на землю, тяжело дыша.
 
— Уходи, — тихо сказал он. — И не оборачивайся. Я сделал тебе одолжение, но не думай, что я тебя простил. Ты забрал часть меня. Этого достаточно, чтобы я тебя ненавидел до самого конца.
 
Эрик встал, глядя на него сверху, и вдруг осознал: он стал таким же, как те, кто раньше приходил к этому человеку с требованием. Разница была лишь в том, что он попросил, а не взял силой. Но разве это меняло суть? Ведь он всё равно забрал последнее, что у того было.
 
— Мне жаль, — сказал он.
 
— Ступай, — едва слышно отозвался старик. — Ты не хочешь знать, каково это — быть живым артефактом.
 
И Эрик ушёл. Шаг за шагом, под холодным звёздным небом. Впереди его ждала Выжженная пустошь, а за ней — долгая дорога к следующей цели. Но в душе уже поселился тот липкий, горький осадок, что появляется, когда знаешь: ты переступил черту и назад пути нет.
 
В кармане тяжело лежала фляга с драконьей кровью. Тёплая. Дышащая.
 
И он не мог перестать думать о том, что человек, отдавший её, был прав.
Теперь он действительно изменился. Не сразу. Но ровно настолько, чтобы перестать быть прежним.
 
Он был тем, кто забирает у слабых последнее, чтобы защитить сильных. И если это и есть цена спасения мира — она стоила слишком дорого.