Раб Божий Александр

Прости меня,
Если боль переворачивает всё внутри.
Пусть она уничтожает меня
За то, что я безумно люблю тебя,
Которого нет...
Прости меня.
Прости мне
Глубину моей любви
К тебе.
Если это кровь течёт
Внутри меня —
Прости её.

(Mylene Farmer — «Pardonne-moi», перевод)



Стоило шагнуть ближе к Голгофе, как в лицо дохнуло ласковым теплом. Воздух здесь, плотный и почти осязаемый, пах нагретой латунью, прополисом и ульевым мёдом. Сквозь эту густую сладость пробивалась терпкая смолистая нотка церковного ладана, горечь сгоравших хлопковых нитей и вековой храмовый дым.

Я затеплила свечу от соседнего пламени, капнула воском, и она замерла в металлической лунке тяжёлого золочёного подсвечника. Маленький огонёк затрепетал, устремляя безмолвную молитву вверх, под купол храма.

Времена года сменяли друг друга.

Небо над головой звенело — бездонное, промытого синего цвета, без единого облачка. После душной монастырской полутьмы воздух на горе казался невероятно пьянящим: прохладным в тени и горячим на солнце, напитавшимся ароматами просыпающейся земли и молодой зелени. 

Склоны Вишнёвой горы тонули в синеватой парной дымке. Старые, дичающие вишни и яблони замерли в самом трепетном своём состоянии: они ещё не зацвели, но их ветви уже окутал нежный, полупрозрачный зеленоватый флёр из миллиардов лопнувших почек. В сумеречных лощинах лежали влажные тени, и оттуда тянуло сыростью оттаявших родников.

Весенний ветер, свежий и порывистый, трепал полы одежды и уносил колокольный звон куда-то вниз, на крыши Кировского и Ленинского районов, где начиналась обычная городская суета. Он приносил издалека запах талой волжской воды и качал пушистые жёлтые головки первых одуванчиков. Вокруг стоял оглушительный, радостный птичий щебет.

Потом храмовый полумрак сменялся сухим полуденным жаром. Воздух в эти глухие недели лета особенный — неподвижный, медоносный. Он пах так сладко, пряно и тягуче, что его, казалось, можно пить, как душистый настой.

Косогоры матово блестели соломенным золотом выгоревшей травы, среди которой седыми пятнами серебрилась полынь. Сады уже отплодоносили тёмной вишней и теперь, уставшие от изнуряющего зноя, замерли, подёрнутые сизым маревом. Земля под ногами трескалась от жажды.

Среди ковылей буйно цвели фиолетовые стрелы степного шалфея. Полдень вытапливал из его шершавых листьев вяжущий, чуть горьковатый аромат, от которого кружилась голова. Гора дышала донником, душицей и нагретой солнцем смолой фруктовых деревьев. В этой истоме стоял гипнотический стрёкот кузнечиков и цикад, перебиваемый тяжёлым, басовитым гулом шмелей. Они деловито кружили над малиновыми чашечками чертополоха и одинокими дикими соцветиями, собиравшими последнее июльское тепло.

Ветер почти умер. Лишь изредка со стороны Волги долетал слабый вздох. Он не приносил облегчения, а только сильнее развеивал по горе этот медовый шлейф, к которому примешивалась едва заметная, благородная полынная горчинка и запах раскалённой пыли.

После жаркого янтарного сияния свечей прощальная позолота природы представала продолжением литургии, перенесённой под открытое небо, — меня встречала прозрачная, благостная тишина осеннего полудня. На улице шёл ситный, почти невесомый дождь. Он не стучал по крышам, а просто висел в воздухе прохладной водяной пылью, мягко ложась на лицо. Ветер совсем утих, и это безмолвие было торжественным.

Монастырский сад и перелески вспыхивали царственным золотом и порфировым багрянцем. Этот сырой пожар пылал на фоне тёмных, намокших стволов. Влажный, вздыхающий ковёр укрыл землю, и на каменных ступенях, умытые ненастьем, лежали опавшие листья. На мелких вишнёвых монетках застыли крошечные, как бисер, капли воды, мерцающие на свету.

Воздух стал удивительно чутким, хрустальным и питким — им хотелось дышать полной грудью. Теперь на горе пахло упоительно и горько: щемящей грустью, промокшей землёй, омытой корой, прелым опадом и едва уловимым дымком далёких костров, который всегда окутывает осенний Саратов. Пространство вокруг ощущалось бескрайним, а дождевая дымка размывала контуры города внизу, превращая панораму в старинную акварель.

Сейчас пришло время сурового, величественного покоя. Повсюду властвовало слепящее белое безмолвие и пронзительный ледяной степной ветер.

Каждый вдох морозного воздуха обжигал лёгкие. Мир лежал под тяжёлым, глухим покрывалом пушистого снега. Ветви деревьев превратились в хрупкие ледяные кружева, сплошь облепленные инеем. Белая пелена укрыла крутые склоны и овраги. Вся Вишнёвая гора погрузилась в вещий, глубокий, таинственный сон.

Внизу, сквозь морозную дымку, едва угадывались заснеженные крыши замершего города. Горизонт слился с бескрайним белым полем, над которым царила вечная тишина. Небо было бледным и мглистым. Покой на горе не нарушал ни один птичий голос — лишь промёрзший снег громко хрустел под ногами.

Запоздавшие прихожане приносили с улицы облака белого пара, шуршание жёстких пуховиков, топот сапог, отряхивающих снег о коврик, и тихий шёпот извинений. Поминутно в притвор проскальзывал острый, пронизывающий холод. Он втекал в притвор невидимой ледяной волной, и огоньки свечей испуганно приседали. Этот ледяной дух на мгновение рассеивал сонное тепло, принося с собой смутное дыхание огромной, спящей под снежным саваном земли, что осталась там, за порогом.

Я садилась у белого, затянутого слюдяным льдом окна на узенькую скамейку к маленькому столику под потёртой клеенкой. Сюда люди подходили писать записки о здравии и упокоении. Они искали среди вечно исписанных ручек в стаканчике одну живую, старательно рисовали вверху листочка тонкой сероватой бумаги православный крест и выводили имена.

Писала и я. Пожалуй, только ради этого я на ватных ногах ходила рано утром на воскресную службу. Дорога петляла вверх. Заспанные, приземистые, вросшие в землю деревянные домики теснились вдоль грунтовки, их покосившиеся заборы густо, сверху донизу оплёл цепкими побегами девичий виноград. Летом его резные зелёные лапы прятали от чужих глаз рассохшийся штакетник. Осенью лозы, опутавшие дряхлый тёс, вспыхивали карминовыми кострами, и чернильные гроздья несъедобных ягод блестели под дождём.

Чуть в стороне, по дороге к роднику, мрачно высилась бетонная заброшка — то ли недостроенная больница, то ли несостоявшийся санаторий. Этот серый скелет стен и перекрытий, зияющий пустыми глазницами окон, заросший бурьяном, выглядел зловещим памятником ушедшей эпохи.

На этом фоне — между святостью храма и унынием бетонного недостроя — чья-то чудаковатая душа оставила удивительный след. На одном из деревянных заборов кто-то намертво приколотил яркую, покрытую лазурной масляной краской табличку со стихами: «Храните чудо из чудес — леса, поля и синь небес». Эта наивная надпись посреди разбитой колеи, пыли и лопухов звучала какой-то безыскусной правдой.

Утренний путь в храм всегда был спокойным. Мама вела меня к самому началу, натощак, «ко причастию». В эти часы я шла абсолютно безмятежная: я точно знала, что Саша ещё спит, а потом по телевизору начнутся диснеевские мультики, которые удержат его дома.

Но вот обратная дорога из монастыря меня ужасала. Мультфильмы заканчивались, безопасное время истекало, и Саша в любой момент мог выйти на улицу. Я понятия не имела, в каком именно доме он живёт, но стоило нам дойти до места, где Алексеевская сворачивала на Рябиновскую, как в груди поднималась глухая, горячая паника. Сердце выпрыгивало из рёбер. На этом углу, среди заборов частного сектора и раскидистых деревьев, земля буквально уходила из-под ног. Встретить его здесь лицом к лицу после всего, что я совсем недавно тайно натворила в храме, было для меня равносильно катастрофе.

Маленькому человеку кажется: если объект его «великой тайны» посмотрит на него, то он мгновенно, по глазам, прочитает всё — и заветную записку, и сэкономленные монетки, и эту молитву.

Я возвращалась домой быстрым, торопливым шагом, буквально летела вниз по склону, испуганно озираясь по сторонам. Моя спешка всякий раз удивляла маму — она не успевала за мной и искренне недоумевала, куда я так мчусь. Но у меня находилось неопровержимое алиби. На обратном пути я с чистой совестью могла сказать:
— Мама, я просто очень хочу есть!

И мама верила. Ей и в голову не могло прийти, что этот голод служил всего лишь прикрытием. 

Надо сказать, что записки на молебен я подавала втайне от мамы. Я приберегала карманные деньги, но они жгли мне ладонь, словно я их украла. Мне чудилось, что все вокруг знают мой секрет. Стыдно было перед мамой за этот заговор молчания, стыдно перед Богом за свою конспирацию. Я низко склонялась над столиком, загораживая написанное плечом, будто совершала преступление, хотя всего лишь просила у неба защиты для того, кто был мне дорог.

Сжав в кулаке записку и холодную горсть монет, я на негнущихся ногах подходила к свечному ящику. За ним сидела пожилая монахиня в чёрном облачении. Её лицо виделось мне строгим, почти бесстрастным. Сердце гулко бухало где-то в горле. Мне казалось, что стоит ей взглянуть на мои каракули, как она непременно, в ту же секунду догадается о моей великой взрослой любви. Мне было всего лет девять или десять, но это чувство занимало меня всю, без остатка, а здесь, под суровым монастырским сводом, оно становилось страшным, непозволительным грехом.

Я робко клала бумажку на деревянный прилавок и высыпала следом звякающие рубли. Затаив дыхание, я ждала, что сейчас эта строгая женщина нахмурится, разгадает мой обман перед мамой, осудит мою тайную молитву и выставит пристыженным ребёнком вон. Время словно останавливалось, пока её узловатые пальцы медленно пересчитывали мои монетки.

Но монахиня лишь молча забирала бумажку, а взамен выдавала мне тонкую, пахнущую мёдом восковую свечу.

Самое трудное начиналось впереди. Мне нужно было донести свою свечу поближе к алтарю, туда, где в мерцании лампад, рядом с большой иконой святителя Алексия, возвышался на кресте распятый Христос. Чтобы пробраться туда, мне, девятилетней, приходилось буквально протискиваться сквозь тесные, монолитные ряды недовольных старушек-богомолок. В своих наглухо повязанных платках они казались грозными стражами храма. Они истово крестились, размашисто били земные поклоны, то и дело задевая меня локтями, и раздражённо шикали, если я нарушала их молитвенный строй.

Я молилась о здравии раба Божьего Александра.

Сейчас, спустя двадцать четыре года, вне церковных оград и религиозных догм, я понимаю, что та детская молитва — самый честный акт моей жизни. Всё изменилось — мой возраст, привычки, маршруты. И только одно осталось нетронутым, застывшим в вечности, как заповедный сон заснеженной горы: я всё ещё люблю его так же сильно, как в день, когда впервые робко протянула монахине листок с его именем.

Та девочка до сих пор сидит у белого окна, выводит имя Александра на серой бумаге, а время снаружи идёт мимо, не имея власти над её упрямой любовью.

То великое взрослое чувство, за которое мне было так невыносимо стыдно в мои девять лет, никуда не делось. Оно до сих пор живёт во мне, оставшись таким же чистым, огромным и неизменным.

Тогда я сгорала от стыда и считала себя страшной грешницей перед лицом строгой монахини. Я думала, что моя любовь — это запретное, взрослое преступление. Кем нужно быть, чтобы пронести это «преступление» сквозь четверть века? Сегодня, когда я давно не хожу в храмы, мне хочется обнять ту испуганную девочку у свечного ящика. Оказалось, она не грешила. Она просто уже тогда знала о преданности больше, чем все взрослые вокруг, и её сэкономленные монетки оплатили чувство длиною в жизнь.
 
…На кресте висел Спаситель — маленький, хрупкий человек, но в смиренном безмолвии его лика было надмирное сострадание и милосердие. Взгляд, исполненный покоя и тишины, взгляд глубокой, всепрощающей любви, которому я доверяла свою главную тайну. Всемогущий Господь смотрел на меня без малейшего упрёка или гнева.



(из цикла стихотворений в прозе «В своих школьных тетрадях в крови и пыли я прочла твоё имя»)