Сашкин дневник

                20

Не с кем Сашке было поговорить о планах. Уйма мыслей и сомнений. Несмотря на постоянные уговоры тётки, пока ещё не решил остаться в Чернигове. Климат ему нравился, городишко тоже, но… Одним словом – сомнения и лишние думки ему мешали спокойно жить. Купив общую тетрадь, он  стал вести записи.

                1.11.70

Выходной день. Тётка убралась на барахолку. Работает на кого-то: продаёт  поношенные вещи, получая рубль за продажу вещицы. Прирабатывает к пенсии. Небо  чистое, бездонное; почему-то хочется смотреть, не отрываясь. Но к одиннадцати подтянулись серые тучи. Наверняка пойдёт дождь. Такая погода настроила на грустные стихи.

Широкий в морось шаг
Вдруг сделала природа.
Сегодня ранний мрак,
Короче, непогода.

Но это же сентябрь.
Льнут к солнцу тучи-крабы.
Под струями дождя
         Промчится лето бабье.


Идти некуда. Во дворе на лавочке балаболят старушки. Слышно гавканье собак. Мимо окна мелькнула тёткина подруга. Звать, кажется, Шура. Одинокая, немолодая. Болеет радикулитом. Вчера помог ей - из погреба мешок картофеля достал. 

                2.11.70

Работал. Ездили с завхозом на базу техники, где выписали крышку на коробку передач. Завхоз – подполковник бывший – любит рассказывать истории, и любит, чтобы внимательно слушали. Я прикидываюсь, что  слушаю. Послушал бы он про мою жизнь…

                4.11.70

Делать было нечего: двигатель на ремонте, в Киеве, привезём по окончанию праздника. Просидел долго в актовом зале, наигрывая на пианино вальс Шопена. Столько в вальсе грусти, как в моей душе. Играя, увидел в окне кинобудки лицо татарки – штатного киномеханика; она молода, и ей, видно, вальсы Шопена нравятся. Если бы не вечерняя лекция, я бы не отрывался от клавиш. Вчера, после работы, зашёл в книжный магазинчик, купил учебники – алгебру и физику. Но заглядывать  в них стану после праздника.         

                6.11.70

Завтра праздник. Надежда Ивановна нас пригласила в кабинет. Усадила вдоль стены. Я сидел лохматый: забыл расчёску. Вспомнил Валечку, она мне напоминала перед уходом: «Не забыл ли чего?» Всё более чувствую, что мне её стало очень не хватать. Не люблю, но нравиться, да и привязался. Надежда Ивановна, стоя, поздравила нас с  праздником - тон, каким произносят тост. Для меня наступил праздник, когда пришёл домой - там ждало письмо от Валюши. Обещает скоро приехать. Не дождусь, кажется.

                7.11.70

Тётя Поля наварила вечером пельменей. Распили бутылочку вина. С другой бутылкой отправились в гости к Шуре. 

                13.11.70

Был в Киеве. Красивый город! Долго бродил по его бульварам, а думал о Вале. Соскучился. Может, красота города и солнечный день на меня подействовали, захотелось ласк. Всё-таки она для меня человек довольно дорогой. Купил бутылку коньяка и сидел в сквере, недалеко от памятника Ленину. Потягивал не спеша из горлышка, поглядывал на монумент и думал о судьбе нашего государства, вот так. Мне кажется, что если бы рано не умер Ленин, то не было бы в стране репрессий. Вспомнил Норильск, нашпигованный зэками – опухшими от холода и голода. Многие сидели за сказанное слово, может, случайно, может, спьяну. И какие враги они?

                17.11.70

В котельной работает кочегаром мужик, Василь. Худой и сгорбленный, и всегда с кислым выражением лица; ему под пятьдесят. Когда выпьет, любит поговорить про войну, которая закончилась для него в Венгрии в звании сержанта. Был ранен несколько раз. Служил после войны в пехотной части, расквартированной в Ковеле – это на западе Украины. Рассказывал, как его несколько раз с бойцами отправляли в Луцк, где проводилась операция против «бандеров». Они в Луцке, говорил, обнаглели;  офицерам даже запретили выходить в город без сопровождения солдат. Но в Ковеле банду придавили. И ещё -  в лесу люди постоянно натыкались на мины и гранаты, что валялись с войны. У его знакомого на мине подорвался сын, школьник. Учился в третьем классе. Когда часть их окончательно расформировали, переехал  сюда, потому что стал бояться за своего сына. Красочно рассказывал о Ковеле Василь. О Норильске я бы так не смог.

                20.11.70 

Тётка не соглашается обменять квартиру в Чернигове на сибирскую. С таким предложением обратился к ней. А мне захотелось возвратиться. Её-то понимаю: здесь  дочка и внуки.
Наконец-то выехал на «Москвиче». Автомобиль старый, но пока бегает. Надежда Ивановна довольна. Просит беречь машину. В обязанности мои входит привозить банки с фильмами и, потом, отвозить их. Пока в этом вся работа. Свободное время сижу  в кочегарке, где слушаю рассказы Василя или режусь в карты и пью пиво. Меня не загружают работой. Держат мой автомобиль на всякий случай. Полистал алгебру. Дал себе слово штудировать каждый день по три листа.

                27.11.70

В кочегарке я узнал, что Рафик на «бобике» зарабатывает извозом. Решил и я попробовать, может, сойдёт с рук. Вспомнилась работа на такси. Выехал накануне из гаража часов в семь вечера; заработал на бутылку вина, которую  выпили с тётей Полей. На следующий день никто и ничего. Значит, буду продолжать. Опять поехал на вокзал. И  встретил Рафика – на «бобике»  поджидал клиентов. Понимающе мне улыбнулся, появление  одобрил. Так ему ничего и не оставалось. С извозом мне станет жить легче – смогу позволить себе бутылку вина, качественное питание. В воскресенье отвёз на барахолку тётю Полю с её узлами. Алгебру листаю постоянно. Но читаю в гараже, чтобы не отвечать на вопросы. Одолевать стали думы, которые прежде миновали. Это, видно, возрастное. Например, о зле и добре. Что у меня получается? Когда начинаю представлять зло, передо мной вырисовывается облик мамочки. Вот ведьма! Вероятно,  умерла… Телеграммы, правда, от мужа не получал. Без добрых её слов рос. Но и сам ведь оставил Иру без отца, хоть и убеждаю постоянно себя, что не смог жить в аду. Оправдываюсь тем, что буду помогать. А зачем изменял Валечке? Это грех или зло? Но ведь я не люблю её. Хотя если не изменит или не встречу в жизни настоящую любовь, не брошу, несмотря на то, что она бесплодна. Нам вместе хорошо.

                12.12.70

К тёте Поле зачастила её Шура. Оказалось, ей сорок лет. Она с собой приносит бутылку красного вина, и тогда тётя собирает на стол, и они просиживают до ночи. Если застаю их, то подсаживаюсь к ним. Знаю её тёмную историю. Её в сорок втором году изнасиловали двое фашистов – ей тринадцать было. После войны она вышла замуж, но ненадолго. Теперь ожидает из армии сына. Меня стало забавлять некое обстоятельство. Шура в последнее время поглядывает  на меня. Просто глазами ест. Чего хочет? Неужели  затащить в постель? Смешно, хоть и разбирает любопытство. Может, пойти навстречу? Тётя Поля ей наверняка сказала, что у меня никого тут пока нет, значит, скучаю по женщине. По-моему, они сговорились. Во всяком случае, тётка её хвалит и уже не раз просила ей помочь то картошку привезти с базара, то починить что-нибудь в квартире. Ну а я мучаюсь над алгеброй. Кажется, созревают плоды мук: в чём-то разбираюсь и чувствую, что становиться интересно входить в дебри этого предмета. Определённый сдвиг в голове. Алгебра заполняет моё время на работе, а вечерами, уже перед сном, снова хочется побаловаться рифмами. Рифмы находятся, но строчки слабые. Кстати, у современных поэтов, которых я почитывал в Сибири, такая же болезнь – злободневные их творения не звучны. Тайну звуков знали Фет, Кольцов и Есенин. А московские стихоплёты не особо постигли её. Это моё мнение. А велика ль цена ему?

                20.12.70

Шура добилась своего. Это произошло на днях. Вернулся с армии сын её, Серёжа – коренастый, светловолосый парень, улыбчивый, с детскими глазами. Шура пригласила к себе тётю Полину и меня, чтобы отметить  возвращение. Пошли к ней поздно вечером. А там шикарно накрытый стол. Вина и водки было много. Много пили, ели, потом даже плясали; я выходил покурить с Серёжей в коридор. Напился достаточно. Не помню, как отключился. Очнулся - лежу на диване, в одежде. Тишина. Полумрак. Из приоткрытого туалета проникает в комнату слабый свет. Шура в нескольких метрах от меня на кровати под простыней, лежит без движения, как мертвец. Обратился к ней: «Шура, а, Шура, спишь?» Отвечает: «Нет». Спрашиваю: «А где остальные?» «Никого нет: Серёжа к бабушке поехал, Поля ушла». Спрашиваю: « Шура, ты чего не спишь?» «Не хочется». Я поднялся, подошёл к столу, распечатал бутылку с вином. Попил из горла. Стало клонить в сон. Ну, а дальше глянул на Шуру, снял брюки и рядом с ней лёг. На ней одета была нижняя рубашка. Она даже не шевельнулась. Тогда я обхватил её тощее тело, раздвинул ноги. С её стороны опять ничего. Когда уже проникал в неё, казалось, что имею дело с только что освободившейся узницей Бухенвальда – кости. Продолжал ленивые движения, думая с досадой: «Дурак, для чего связался…» От моих колебаний у неё ничего не согрелось, лежала спокойно, как мумия. Дальше не помню: вино сделало своё дело –  на ней отключился. Проснулся под утро от того, что её рука, держась за моё хозяйство, не спящее,  направляет в себя его. Вошёл без труда. И почувствовал медленные движения мне навстречу. Это было неожиданно, и продолжалось долго. Но вот она дёрнулась и прижала меня к груди; потом расслабила руки и раскинула их у себя над головой, и это всё в безмолвии. Доставил, однако, женщине удовольствие. Возможно, вернул искру жизни.  Всё это, может, и так, но стыдно…