ироничное

в иронии судьбы уездной боясь мечты продешевить,
по подворотням и подъездам зубрил грамматику любви.
фальшивил то душой, то телом.

засим у западной стены
пытался замолить пробелы. увы, всевышним не даны
с шане петрюс и б-жьей манной шаланды полные.
бутыль               
сивухи выпив, голоштанным на старый город петь псалмы
приполз бы впьянь в канун шабата — шаланды дюной не идут.
шёл тит, шёл дарий, шёл распятый — стоим доселе.

б-же, тут
всегда сплошные передряги и вечность драная войной.
на пишпишИм торгуют скряги. бродил намедни: мишурой
уходят царства, мы стареем — копая в шматкес купину,
себя почувствовал евреем по суфскому бредущим дну.

висит луна над афарсеком, как персик.
хает на луну
монашка, идиш по сусекам собрав.
на «антилопе гну»
зажав в кулак танах солдатский, спешу с монашкой на синай.
«не бродский», — шепчет панибратски: «телец? телёнок? просто знай,
осла пустили ренегаты на плов в надежде — храму швах.»
 
проснулся.
снизу глуховато бубнили сдержанно танах.
бывало сам неоднократно шептал шаддАю на авось:
«пройти бы скорбный путь обратно, всевышний, может, в этом гвоздь?» —
писал записки бестолково ему у западной стены,
забыв: «вначале было слово» — фундамент не моей вины.

мамИллой женщины вихляют в подштанниках от кутюрье.
на храмовой непотомляем цинизм аль-аксы.
десять лье
до кОтеля от афарсека (чуть больше, может) — вертела;
еврейской жизни.
имяреком с ушами белого осла
сыграл бы альтер-эго кровью, всучив мессии теилим.

не пью. давно поело молью мои грамматики любви.
***
пишпишим - блошиный рынок
шматкес - тряпки, старые вещи
суфское дно - дно красного моря
афарсек - персик на иврите. тут название улицы
шаддай - одно из имён б-га
маммила - район в старом городе