Среда

Здесь воздух настоян на черноплодке, промозглости, ржавчине труб,
и дворник метёт, не считая шагов, — он в среду не верит,
а равно в судьбу.
Подвальные впали в унынье глазницы,
в них встала на четверть вода.
А человек не выносит лица.
На публике, скрипке и нервах
кочевые играют оду
по средам, завсегда гастролируя
с конторою ЖКХ.
И шифер страхует обрывки проводки,
как струны, что лопнули навсегда,
как акт суицида совести.
И время идёт не по сводкам, а кротко —
по ржавчине выцветших строк.
Бестолковое чтиво
и давности вышедший срок
по весне
не помиловали.
Я, как и всегда, воробею в ладони,
темнею, смолкаю и жду фонаря.
Мой город, как старый больной на каноне,
вдыхает Давида стихи за меня.
Не диво:
к штукатурке прижался
и слышу, как в трубах гудит,
и вижу, калмыком слепым нахмурясь,
что только во мне находилось сил.
Вот память моя — под локтем призрачно стоит.
Она, словно тень в кулуарном проёме дома,
за мною следит, за движеньем моих башмаков
и шепчет: «Ты жив не в подъезде, а в доме,
где время — усатый домком».
Меня приюти — я ведь тоже в доле.
Я отвечаю: «А где ж мой дом?»
Я помню шалаш на чужом просторе,
а дорогу к нему давно
позабыл...