Даларнская лошадка

Мне говорили в детстве: это горло,
и лечится, конечно, на морях.
А я тогда почти не ведал горя,
шел по земле на полных якорях.

Я все узнал. Сберег глаза и уши
и не переменившийся в лице,
отталкиваясь на чем свет от суши,
я вышел на другом ее конце.

Здесь те же облака живут в просторе,
и соя мимикрирует под рожь,
и озеро искрится, словно море –
не то что прописали мне, но все ж.

Здесь тоже полагается гордиться
привычкой, как охраною труда,
Краснеет хутор как закат традиции,
как фалунская свежая руда.

Почти такого цвета щеки шведки,
шахтера трехпудовая ладонь,
мундир у рака, сменщика креветки,
и Даларны резной чудесный конь.

Я сам себе теперь больной и доктор,
и пользователь горла, и толмач,
на скандинавское наречье охры
переводящий наш родной кумач.

И как знаток теперь другого моря
и фалунскою траченный рудой,
я помню смерч коричневого горя,
но целым вышел на берег крутой.

Вот так живу недурно, все б так жили,
но цвет, по правде, что-то потерял,
из необъятной белорусской жилы
переходя в другой материал.

Здесь Даларна, что значит – дали, дали.
Хлебну чего, под чайку прикорну,
и нож для вырезания миндалин
мой голос вырезает на корню.

И комнатная бурая лошадка
не то что вопрошает, а грустит:
ну почему подошва шире горла,
ну почему оно под ней ней хрустит.

Ну почему и там и здесь застолье
для аиста – закатного вина;
в полкарты раззудившаяся полем
ну почему и там и здесь – весна
в священном и беспаспортном раздолье
осипший голос учит завывать, -
но в разбередевшейся сильной доле
он только там кричит завоевать.

Звезда плывет не валко и не шатко,
укрывшись за причальною доской,
и даларнская красная лошадка
глядит не то что тупо, а с тоской.

Открою глаз – и глазу нет задорней
мертвецкой пустоты наискосок:
не испугаешь древо живодерней
и даль не умещается в глазок.

Я выхожу берег, захлебнувшись
свободным горлом, и оно молчит,
саднит и отделяет ночь от суши.
И красный конь купается в ночи.