Призрак смальта

И они встречаются спустя много сказанных едких слов,
спустя пустоту. Видно, она (пустота) и есть тот простой антидот,
что слова разжижает в густой, но текучий мёд,
и она весела, и улыбка её светла — да не та, не та,
для магната или даже посла.

Он узнал её по тому, как она отодвинула вазочку со стола.
Её жест. Тот же мягкий излом плеча, только пряди волос унесла река.
Он не видел её осемнадцать лет (сбился счётчик, застыл под крещенский снег).
Она села напротив. Заказан свет. В этом свете он говорит:
— Привет!
— Как жила?

Она усмехается уголком рта, который когда-то плавил его огнём,
заставляя лететь ночным стрижом сквозь посты, через город, забыв о том,
что бывает рассвет. Он глотает ром, словно это микстура, а не Содом.

— Я сменила страну. И ещё кольцо. Муж торгует зерном или чем-то там...
Я б могла с тобою быть под венцом, но ты выбрал свободу. Полёт мотыльком.
Он молчит. В нём ворочается зверёк, что осемнадцать зим грелся у голых ног,
а теперь ему горло жжёт ледок. Он хотел бы спросить про пустой чертог,
где они засыпали без задних ног. Про мансарду, про Питер, про первый снег...
Но он смотрит на руки её. Они — безупречно фарфоровы, холодны.
Так изящны, так дьявольски ей верны, что мутнеет слеза, как лавовый ил.
Эта женщина больше ему не лгала. Эта женщина выжжена им дотла.

Он:
— У тебя... всё сбылось? — встаёт во фрунт, словно снова курсант стоит в строю.
В горле ком перекатывает абсурд. Её взгляд — два ствола, направленных в грудь.
— Я построил дом. Посадил свой сад.
Только знаешь... Она (пустота) — этот тихий ад, выжигает меня уже лет пять.

Она долго глядит на него. И вдруг. Наклоняется ближе. Касается рук.
Пальцы пахнут театром хрустальных костей, позолотой сада, ладонь теней,
шёлком, страхом и мёртвым костром, что не греет, а держит всех за стеной.
— Не смотри назад, — говорит она. — Не жалей о том, чего не смогла война.
Да, мы предали плоть свою и тепло. Нас распяли. Нас вырвали из тепла.
Посадили на ржавое их сверло. Но запомни одно: я смогла уйти,
потому что несла метель декабря. Я спасла тебя.
Я убила нас, чтобы жил хотя бы один из нас.

И пока он пытается не дышать, понимает, что кожу пора снимать.
Возвращаться в бетон своего холма, где стоит тишина и густая тьма.

Каждый встал. Попрощался кивком. Пора. И за дверью бара, сойдя с ума,
каждый ехал домой сквозь густой январь. И войдя, закрывал за собою дверь.
И стоял перед зеркалом, дик и сер. И снимал эту кожу, лицо, броню,
эту фальшь, этот смех, молодость и семью.
И ложился на кафель в немой тоске,
держа призрак смальты в своей руке.