Чернушка

Электричка, продираясь сквозь туманную утреннюю дымку, с визжащим скрипом тормозов дернулась в последний раз и остановилась.
 – Хрипань, выходим! – скомандовал дед, перекидывая через плечо широкую лямку огромной корзины. Я схватил свое маленькое грибное лукошко и, семеня за ним, шустро выскочил на перрон. В утреннем тумане проступали силуэты грибников: кто поправлял корзину, кто затягивал ремень, кто нетерпеливо поглядывал в сторону леса. Места здесь были грибные, глухие, почти не тронутые цивилизацией. Недаром, говорили старики, в эти края когда-то уходили староверы.
   Дед мой, будучи заядлым грибником, хорошо ориентировался в здешних лесах и регулярно наведывался сюда. Человеком он был незамысловатым, но крепким, со стержнем. Три страсти у него были неизменны: тихая охота, чекушка по выходным и пение после нее. Выпьет — и южная его натура сама выплескивалась в песню.
   Выйдя на платформу, мы примкнули к другим «ловцам удачи», устремившимся гурьбой в сторону леса. Люди торопились к лесу так, будто за туманной опушкой их ждал собственный Клондайк. У самой кромки толпа рассеялась в рваных ошметках тумана, и вскоре лесная стихия и вовсе поглотила любителей «грибной охоты».
   Было мне тогда лет семь. Долгие месяцы я ждал, когда дед наконец исполнит свое обещание и возьмет меня с собой в настоящие, как мне казалось, дремучие леса. Наконец, он счел, что пора, и решил приобщить меня к своему увлечению. Я семенил за ним счастливый, боясь отстать и пропустить что-нибудь важное.
 – Червивые и трухлявые не бери, – наставлял меня он, размашисто шагая по лесной глуши.
 – Если не уверен, что за гриб, выкидывай или сразу беги ко мне. Далеко не уходи, а то заплутаешь! Если что – сразу кричи! – бубнил он себе под нос скорее для собственного успокоения. Дед в общем-то был за меня спокоен, так как я практически родился и вырос возле леса, в подбрюшье Москвы, и с малолетства шатался с ребятами по нашим кущам за грибами и ягодами. Но то был свой лесок, небольшой и знакомый, по сравнению с которым хрипанские угодья не шли ни в какое сравнение. Здесь другое дело – настоящая глушь, как в сказке!
 – Свинушки не бери, сыроежки тоже! – продолжал дед, прикуривая беломорину. – Со свинушками возни много, а от сыроежек толку мало – все равно раскрошатся по дороге. Ищи белые, подосиновики, подберезовики, рыжики, лисички, ну и чернушки. Чернушки дед уважал особо: бабушка отменно солила их в огромной кадке, и, если сезон удавался, грибов хватало нашей большой семье на всю зиму.
 –  А моховики брать, дедушка? – спросил я, продираясь сквозь мокрые заросли.
 – А чего же не брать, бери, конечно! Моховик гриб хороший: с картошечкой пожарить или в супчик добавить – милое дело!
 Тут я заметил свой первый трофей, нагнулся и протянул деду гриб.
 – Острый у тебя глаз, – довольно крякнул он. — Волнушка. Бери, в засолку пойдет.
 – Знаешь разницу между волнушкой и рыжиком? – поинтересовался он, хитро прищурившись.
 — Видишь круги на шляпке? У рыжика тоже такие, только он ярче, рыжее. Срежешь — молочко рыжим пойдет. Рыжик – это царь грибов, он намного ценнее волнушки!
 – Какое молочко? – удивился я.
 — Сок такой. Так называется. А еще рыжик местами синеет, будто синяк. Найдем — покажу.
По ходу разговора он время от времени нагибался, как бы невзначай, мимоходом, и рука его сама укладывала в корзину очередной трофей. В какой-то момент я заглянул к нему и ахнул: дно его огромной корзины уже было заполнено грибами, от которых шел густой, сырой, духмяный запах.
 – Вот это да, деда! – воскликнул я с восторгом и завистью.
 – А у меня всего-то ничего, – проронил я, заглядывая в свое лукошко, и в глазах моих защипало от обиды. В моем лукошке сиротливо лежали три грибочка второго сорта.
 – А ты смотри лучше, нагибайся чаше и болтай меньше! – сказал дед, подмигивая.
 – Да я и так мало болтаю, – буркнул я.
 – Просто к тебе они идут, а ко мне нет. Может, ты слово волшебное знаешь?
 – Может, и знаю! – ответил дед, нагибаясь за очередным грибом.
 – Вот видишь! – чуть не плача, тараторил я, – они сами к тебе в руки идут! Деда, ну скажи и мне секрет, – начал канючить я с промокшими от обиды глазами. Еще немного – и я готов был разрыдаться, видя, как дед стремительно пополняет свою корзину, и как уныло пустует моя.
 — А ты успокойся сперва. Возьми себя в руки. Там посмотрим, рассказывать секрет или нет. Я вытер рукавом сопли и слезы, хлюпнул напоследок и тяжело вздохнул. Меня отпустило, и я начал дышать ровно. Где-то рядом тренькали птицы, заполняя лес веселым звоном.
 – О, как птички поют! – удивленно-восторженно воскликнул я.
 – А ты что, только заметил? – переспросил дед, останавливаясь и буравя пристальным взглядом.
 – Ну да, они же только что запели.
 – Ан нет. Они уже давно поют, просто ты не слышал их, потому что слушал только себя!
 — Как это? Мы же говорили, а птиц не было слышно.
 – На лес настроиться нужно уметь.
 – Как это – настроиться?
 – Лес живой: он все видит, слышит и чувствует. С ним подружиться нужно, поговорить – тогда примет.
Я недоверчиво хмыкнул.
 –У него что, глаза что ли есть?
 – А ты зря хихикаешь, конечно, есть! У всего живого есть!
 – И у камня есть?
 – И у камня.
 – Да как же у камня, – недоумевал я, – он же неживой, какие же у него глаза могут быть! – полный возмущения и недоверия буркнул я. – Это ты уже сказки рассказываешь, дедушка! Да? Ну скажи!
 – Нет, не сказки. В природе все вокруг живое, у всего чувства есть, все вокруг видит, слышит, только по-другому, не как мы. Бог все так устроил.
 – А бог тоже есть? – недоверчиво спросил я.
 – А как же. Не само же все взялось.
 – Само, – начал было я
 – Само не бывает, — отрезал дед. — Ладно, смотри лучше под ноги, а то все грибы прозеваешь. Потом поговорим.
   Потрясенный услышанным, я погрузился в размышления, пытаясь понять то, что поведал мне дед. В какой-то момент я расслабился, успокоился, и мне показалось, что я настроился на лес. Мысленно я попросил его о помощи и заранее поблагодарил Хозяина леса, как дед учил. Шаг за шагом мы углублялись в глухие дебри, и я залюбовался красотой, которая повсюду окружала нас. Вот маленький паучок-труженик старательно плел свою шелковую паутинку на ветках, а вот неугомонные муравьи-работяги тащили в свое жилище какую-то веточку. Рядом изумрудная гусеница медленно бороздила зеленые просторы громадного листа. Лес и вправду жил — шевелился, дышал, переговаривался сам с собой. «Все создано живым и на пользу человеку» – вспомнились мне вдруг слова деда. «А какая, к примеру, польза от этой гусеницы? – задал я себе вопрос и не нашелся, что на него ответить. «Нужно будет у деда спросить!» – подумал я и вдруг замер. Прямо передо мной красовалась невероятных размеров чернушка, каких я не только в жизни, но даже на картинке никогда не видывал! Она была просто громадной, размером с добрую сковородку. Я опешил от увиденного, и ноги мои сами по себе подкосились. Я медленно опустился перед ней на колени.
 – Деда, деда! – начал горланить я, что было мочи. – Деда, иди скорее сюда! Вскоре дед, находившийся уже чуть поодаль, очутился возле меня, любуясь трофеем. От волнения он даже снял свою серую шерстяную кепку, с которой никогда не расставался. Струйки пота стекали у него по лбу из-под смоляных вихрастых прядей.
 — Вот это да, — выдохнул он. — Сроду такого не видывал.
Мы осторожно срезали толстую ножку. Дед вертел чернушку в руках и качал головой.
 — И чистая ведь. Ни червячка. Вот это редкость.
 Меня распирало от гордости. С таким грибом я вернусь домой героем. Я попытался уложить богатыря в лукошко, но он едва помещался.
 – Сынок, – обратился ко мне дед надломленным голосом, – отдай его мне, а я...а я тебе белый дам! Неожиданная просьба деда застигла меня врасплох. Я молчал.
 — И два подберезовика, — быстро добавил он. — Хочешь — еще пару подосиновиков… И рыжиков горсть.
Дед смотрел на меня своими синими пылающими глазами, и я понял: чернушка ему нужна не просто так.
 — А тебе зачем? — спросил я.
Он осекся. Помолчал, потом буркнул:
 — Дело твое. Я предлагал. Не хочешь порадовать родного деда — не надо!
 – Я добавлю тебе еще пару подосиновиков, а то у тебя корзинка полупустая! Почувствовав, что я нашел что-то совершенно невероятное, я принял игру, начатую дедом, и не сдавался.
 – Если ты мне столько за нее предлагаешь, значит, она очень ценная! А так зачем бы ты мне давал взамен так много? – деловито рассуждая, продолжил я.
Он отвернулся и зашагал в сторону станции. День уже перевалил к полудню, грибное время подходило к концу. Настоящие грибники потихоньку собирались домой: днем расползутся по лесу дачники и всякий праздный народ, а настоящий улов уже взят.
Дед шел размашисто и молчал. Потом вдруг остановился, огляделся, послюнявил палец и поднял его вверх.
 – Эх, не успеем, поди! – сказал он. Откуда ни возьмись из-за высоченных мохнатых сосен на нас вдруг выплыла огромная свинцовая туча, будто цепляя своим сизым брюхом их острые верхушки. Казалось, что она распорет его сейчас и выльет на подсохшую землю все содержимое. Ветер погнал ее прямо на нас, и через минуту ливень хлестал так, словно кто-то опрокинул над поляной гигантское ведро. К счастью, дед всегда ходил в плащ-палатке. Одним движением он расправил ее над нами, и мы, сев на корточки, оказались в тесном, но надежном укрытии. Сквозь небольшую щель я наблюдал за бушующей стихией. Где-то громыхнуло, и высоко над лесом в разные стороны расползлись тонкие огненные жилки молний. Мне стало совсем не по себе, и я съежился.
 «Это Илья-Громовник едет по небу в своей колеснице!» – подумал я. Соседская бабушка Феня, которая была моей нянькой, частенько читала мне старинные староверческие книжки. В числе прочего мне очень запомнился образ Громовника, мчащегося по небу на своей огненной колеснице. «Это он за мной едет, чтобы наказать!» – осенило меня.
 «А почему я должен отдавать свою добычу деду?» – упрямо думал я, прижимая к себе лукошко. Дед молчал. И, кажется, нарочно не смотрел в мою сторону. Гроза прошла так же резко, как и началась, и лишь редкий дождик продолжал еще легонько поливать, орошая притихшую природу. Я высунул нос из-под плаща-палатки с целью разведать обстановку.
 – Почти прошел! – сообщил я. – Скоро можно идти!
 Но внутри у меня уже было неспокойно. «А вот дедушка, дал бы он мне чернушку, окажись он на моем месте?
 – Наверное не дал! – пытался успокоить себя я. Потом вспомнил, что дед всегда отдавал мне лучшее: и кусок послаще, и гостинец, и свою долю, если мне очень хотелось.
 И тут внутри что-то больно дернулось. Я еще не знал слова «совесть» как следует, но она уже знала меня. В груди жгло, как будто я проглотил какую-то раскаленную жидкость., слезы подступали сами собой, а дыхание сперло. Страшно хотелось разрыдаться! А дед молчал... Наверняка он чувствовал, что со мной происходит, но продолжал играть в молчанку.
 – Дедушка, возьми мою чернушку? – сказал я, заглядывая ему в глаза.
 — Нет, — сухо ответил он. — Оставь себе.
 – Дедушка, ну пожалуйста! – начал умолять его я, понимая, что дед обиделся не на шутку.
 – Нет, не надо, теперь уже оставь ее себе, – равнодушно ответил он и принялся складывать плащ-палатку. Дед стряхнул с плаща дождевые капли и сухо сказал: «Пора!»
Мы резво зашагали в сторону платформы Хрипань, чтобы поспеть на электричку.
После дождя лес засветился. На паутине дрожали капли, птицы снова начали весело щебетать, и все вокруг облегченно вздохнуло и ожило. Но на этот раз мне было не до красоты. Дед шел быстро, ловко обходя корни и бурелом, а я едва поспевал за ним, мучаясь своей жадностью.
 День был в самом разгаре, солнце только начинало свой путь от зенита к закату, и перрон был залит солнечными брызгами. Довольные, лоснящиеся грибники сновали туда-сюда, чинно прогуливаясь по платформе и заглядывая друг другу в корзины, хвастались белыми, подосиновиками, рыжиками. Тогда я еще не понимал, что для них это был почти ритуал. Мне показалось, что дед мой был расстроенным. К толпе он не шел, а стоял в сторонке, будто его все это не касалось.
 — Ну а ты что, Василий, ютишься здесь, как сыч? — пробасил толстый мужик с добродушным лицом.
 — Давай к нам. Или тебе сегодня нечем похвастаться?
Дед откашлялся и вдруг выпрямился.
 — Как это нечем? У меня всегда есть чем.
Он подозвал меня:
 — А ну-ка, сынок, покажи свою находку.!»
Я смутился от десятка взрослых глаз, но подошел и сдернул с лукошка целлофановый пакет, которым прикрыл его от дождя.
Мужики замолчали, вытаращив зенки на мою находку. На дне лежала моя чернушка — громадная, чистая, темная, с антрацитовым отливом. Я держал лукошко обеими руками и исподтишка поглядывал на деда.
 – Ну это не твоя, Василий, заслуга, – пробормотал один долговязый, с кислым лицом.
 – Это твоему мальцу просто случайно повезло!
 Однако другие мужики всколыхнулись и резко осекли его. Кто-то похлопал меня по плечу, кто-то пожал руку, кто-то сказал, что такого груздя в жизни не видывал. Я стоял красный от счастья и стыда, а дед светился от счастья так, будто проглотил солнце. И только сейчас, в этот самый момент, меня наконец осенило, зачем деду нужна была эта чернушка!
Потом мужики переключились на свои разговоры. Я отошел в сторону, прикрыл лукошко и вдруг услышал над самым ухом:
 — Эй, малец.
Передо мной возник тот самый долговязый, воспользовавшись тем, что я остался один, без присмотра.
 – Эй, малец, – шепнул он, наклонившись ко мне совсем близко, прямо к самому уху.
 — Продай чернушку. Рубль дам.
 – Рубль по тем временам был деньгами. Даже я это понимал. Но понимал и другое: дед за нее предлагал куда больше.
 — Не продам.
 — Полтора.
Я покачал головой.
Долговязый скривился.
 — Два рубля.
Я снова отказался.
 — Три даю. Красная цена твоей чернушке. Больше не получишь.
Мужики невзначай обернулись, глянули нас мельком и продолжили травить свои мужицкие байки, не придав значения нашему диалогу. Дед мой также был погружен в беседу, усиленно что-то доказывая, и на время позабыв обо мне.
 — Три даю. Красная цена твоей чернушке. Больше не получишь.
Электричка уносила нас с дедом в сторону дома, мерно постукивая колесами на стыке рельсов и погружая в свой мерный гипнотический ритм. Хрипанские леса остались позади, но тот день въелся в память навсегда.
Вскорости мы уже стояли на кухне перед бабушкой. Стол был застелен газетами — она приготовилась разбирать грибы.
 – Ну как сегодня улов, Вася? – хлопотливо спросила она, заглядывая к деду в корзинку. Он же любил завести рака за камень, поначалу скрывая от нее трофеи, чтобы тем самым создать интригу. Так поступал он тогда, когда было, чем похвастаться. Бабушка знала это, и всегда подыгрывала ему.
 – Ну давай уже, не тяни кота за хвост! – подстегнула она его и потянулась за корзинкой. Потом ласково посмотрела на меня:
 — А ты как, сынок? Нашел что-нибудь? Или дед так носился по лесу, что за ним не поспеть? –
 — Есть кое-что, — заговорщицки сказал дед и подмигнул мне.
 — А ну, сынок, порадуй бабушку.
Бабушка обернулась, ожидая чуда.…
Я откинул целлофановый пакет, прикрывавший лукошко. На дне лежали рыжики, пара белых, подберезовики, подосиновики и...чекушка водки. Я взял бутылку и довольный протянул деду.
 — Это тебе.
Бабушка обмерла. Дед вытаращил на меня свои синющие глаза.
 — А чернушка где? — спросил он, заикаясь. — Где гриб?
 — Я ее дяденьке на чекушку сменял, — гордо сказал я.
Дед медленно взял бутылку.
 — Долговязый паразит... — только и вымолвил он. Потом дед ушел к себе, а через полчаса из его комнатки поплыла печальная, душераздирающая песня о превратностях нашей судьбы.