Цена пророчества

Это сказка, темное фэнтези, учавствую в одном ивенте. Выкладываю в этой группе https://vk.ru/wall-240473998_50

Древняя Печать трещала по швам: демоны Хаоса вотвот прорвутся — или уже прорвались — в мир. Тревожное ожидание буквально висело в воздухе, плотное, как предгрозовая мгла. Ещё чутьчуть — и вражда расползётся, словно плесень: сосед пойдёт на соседа, лорд — на лорда, не выдержав напряжения.А в замке рыцарь судорожно перебирал старые манускрипты в поисках ответов и советов. Но выхода, казалось, не было. И артефактов не было, а они так нужны, так нужны! Пергамент крошился под пальцами, отяжелевшими от усталости и покрытыми  спинку дубового кресла, с хрустом потирая виски. Его глаза, красные от бессонницы и копоти свечей, смотрели в никуда. Он не чувствовал себя избранным. Боги, если они вообще существовали за пределами этих холодных стен, обладали извращённым чувством юмора. Избранным чувствовал бы себя тот, кто верил в красивые сказки о свете, побеждающем тьму. Кейн же был просто старым псом, которого забыли привязать, пока вокруг поднимался волчий вой.      
Печать трещала. И это была не просто метафора: по ночам, когда ветер стихал, можно было услышать низкий, склизкий скрежет, идущий изпод земли, — словно ктото гигантский точил зубы о фундамент мира. Знамения? Да. Небо на востоке уже неделю отливало цветом запёкшейся крови, будто само небо истекало кровью, а вороны падали мёртвыми, не долетая до земли. Но что это меняло? Местные лорды, обезумев от страха, не объединялись, а точили мечи друг на друга. Им казалось, что если они принесут в жертву соседей, то Хаос их пощадит. Замок на Вдовьем Утёсе — последний оплот здравомыслия в этом сходящем с ума королевстве — теперь казался не крепостью, а склепом. Сам замок словно отвечал взаимностью на его мрачные мысли. Мрачные готические своды давили; горгульи на карнизах, казалось, скалились не от погоды, а от предвкушения. Сквозняки несли по галереям запах сырости, железа и едкого озона — того самого запаха, что предшествует разрыву ткани мира. Кейну хотелось одного: запереть тяжёлые врата, задвинуть засовы, налить себе кубок крепкого вина и сидеть в темноте, пока всё это не кончится. Но он был рыцарем. А рыцари не прячутся, даже когда мир идёт ко дну. Отбросив бесполезный фолиант, в котором говорилось лишь о том, как правильно освящать соль, Кейн поднялся. Ему нужен был воздух. Или хотя бы иллюзия воздуха.
Он спустился по винтовой лестнице вниз, миновав жилые покои, где спали (или притворялись, что спят) его измученные люди, и вышел в нижний ярус, к потайной калитке, ведущей к внутреннему двору и рву. Здесь было холоднее. Камень покрылся липкой испариной, и Кейн на секунду задержал дыхание: этот запах озона становился всё сильнее, будто сама реальность истончалась. Кейн толкнул тяжёлую дубовую дверь и шагнул на узкий каменный мостик над рвом. Вода внизу была чёрной, неподвижной и неестественно густой. Она не отражала ни луны, ни звёзд. И тут он услышал плеск. Не крысы. Не рыбы. Плеск был тяжёлым, осознанным. Кейн инстинктивно положил руку на эфес меча, не вынимая его из ножен, и вгляделся в темноту. Внизу, по колено в чёрной зловонной жиже рва, стояла женщина. Она не карабкалась наверх, не звала на помощь. Она просто стояла, словно тёмная кувшинка, впитавшая в себя всю гниль этого рва, и смотрела на него. Её волосы, длинные и тёмные, как сама вода, прилипли к бледным плечам. На ней были лохмотья, которые когдато, возможно, были платьем придворной дамы, а теперь висели грязными клочьями.
Но не одежда привлекла внимание Кейна. Её глаза. В тусклом свете факела они казались абсолютно белыми, без зрачков и радужки, — словно два куска мрамора. — Ты ищешь в книгах то, что написано в крови, сэр Кейн, — её голос прозвучал не из рва, а прямо у него в голове: тихий, шипящий, как звук раскалённого железа, опущенного в воду. — Пергамент не спасёт. Слово не удержит Печать. Кейн не отступил, хотя каждый инстинкт кричал ему отшатнуться. Ведьмы. В городе их жгли на площадях ещё месяц назад, пока не начались землетрясения.                — Кто ты? — хрипло спросил он, сжимая рукоять меча. — Как ты прошла сквозь кордоны?                Женщина в рву медленно, с пугающей грацией, склонила голову набок. Уголки её губ дрогнули в подобии улыбки.                — Кордоны охраняют людей, рыцарь. А я иду оттуда, где кордонов больше нет, — она подняла руку. В её грязных, покрытых илом пальцах был зажат предмет. Он тускло светился пульсирующим, болезненнофиолетовым светом, от которого у Кейна заныли старые шрамы. — Ты ищешь артефакты. Ты хочешь залатать дыру, через которую уже сочится тьма. Она сделала шаг вперёд, и чёрная вода рва закипела вокруг её ног.                — У меня есть то, что тебе нужно, сэр Кейн. Но цена… О, цена будет не в золоте и не в твоей бессмертной душе. Спускайся. Или позволь мне подняться. Выбирай, пока Хаос не решил это за нас. Кейн смотрел на пульсирующий камень и на безумные белые глаза. Воздух вокруг него, казалось, наэлектризовался до предела. Он ощутил, как по спине ползёт холод: не страх, а ледяная уверенность, что сделка с такой сущностью — это не помощь, а отсрочка проклятия.
 Источник гнили тянул его прочь от стен. Вглубь Чёрного леса, где деревья шептались на забытых языках, а воздух пах озоном и прелой листвой. Пока он шёл, под сапогами хрустели сухие ветки, а в ушах всё ещё стоял тот тяжёлый, осознанный плеск воды. Кейн не оглядывался. Он знал: если обернётся, то увидит, как над рвом поднимается туман, похожий на дым от сгоревшей надежды. Избушка не выглядела как обитель великой силы. Это была ветхая, покосившаяся хижина: крыша прогнила насквозь, а стены обросли чёрным пульсирующим мхом. Но внутри, среди гниющих половиц и запаха сушёной полыни, сидела она. Она была неземной, почти болезненной красоты. Её кожа казалась отлитой из лунного камня, а волосы цвета воронова крыла ниспадали на плечи, поглощая свет. Но в её глазах не было тепла — только холодная, бездонная бездна и бесконечная, презрительная скука. Она смотрела на него не как на спасителя мира, а как на надоевшую, но забавную мошку.   — Ты пришёл за знанием, — её голос был мягким, но в нём звенел цинизм, способный разрезать сталь. Она лениво провела идеальным ногтем по краю деревянного стола. — Ты хочешь спасти этот гниющий мир. Твои клятвы, твоя скромность, твоя жалкая, выстраданная честь… всё это пепел, мальчик. Я вижу тебя насквозь. Твоя простота, мозолистые руки, но какие высокие, глупые идеалы в этой твоей голове. Она поднялась, и воздух в избушке стал тяжёлым, липким.               — Я дам тебе знание. Я расскажу, как остановить раскол Печати, — она шагнула к нему; от неё пахло морозом и сладкой гнилью. — Но цена будет не в золоте. Ты предашь свои идеалы. Ты заключишь сделку с тем, кого презираешь. Ты будешь делить моё ложе, пока мир не перестанет дрожать. Забудь свою честь. Стань моим. Или уйди и погибни вместе со своим благородством.
Она ждала. Ждала, когда он начнёт краснеть, когда будет хвататься за меч, когда начнёт читать проповеди о свете и добродетели. Она уже готовилась в очередной раз посмеяться над смертными. Рыцарь не стал краснеть. Не стал читать проповедей. Его лицо, обветренное и покрытое мелкими шрамами, осталось совершенно спокойным. Он не был аристократом, он не умел красиво говорить. Но он умел слушать. И он понял главное: она не собиралась помогать. Она играла. Он знал: с такими сущностями торг — это отсрочка проклятия, а отсрочка сейчас была роскошью, которую он не мог себе позволить. Медленно, без единого лишнего движения, он положил руку на эфес своего простого, без украшений меча.                — Ты хочешь знать цену? — тихо спросил он, и в его голосе не было ни страха, ни колебаний. — Цена этой информации — твоя жизнь.
Ведьма замерла. Её брови слегка приподнялись, а на губах заиграла презрительная, высокомерная усмешка.                — Стоп, — она подняла руку, словно останавливая неразумного ребёнка. В её глазах вспыхнул опасный, холодный огонь. — Остановись, благородный рыцарь. Ты не посмеешь. Твой кодекс, твои клятвы защищать слабых и не поднимать меча на женщин…                — Кто сказал, что я благородный? — рыцарь резко взмахнул своим мечом. Свист клинка разрезал тяжёлый воздух избушки. И сталь прошла сквозь шею — быстро, без пафоса, как рубили дрова в тяжёлую зиму. Тело ведьмы рухнуло на гнилые половицы. Безголовое, оно дёрнулось и замерло. Рыцарь даже не посмотрел на неё. Он стряхнул кровь с лезвия и убрал меч в ножны. Информации он не получил. Но и сделки не заключил. Его идеалы были при нём, а её игра окончена.
Он развернулся, чтобы уйти, но за его спиной раздался звук. Это был не стон. Это был смех: холодный, металлический, переходящий в искреннее, почти истеричное веселье. Плеск воды ещё звучал в ушах Кейна, когда он обернулся. Ведьма сидела на полу, держа свою отрубленную голову в руках, словно тяжёлую тыкву. Кровь на её шее уже затягивалась чёрными дымящимися нитями. Шея сама потянулась к голове, схватывая её с тошнотворным хрустом, и ведьма поднялась, отряхивая своё неземное платье. Она шагнула к нему, и на этот раз в её глазах плясали бесовские огни.                — Ну что ж, — ведьма ухмыльнулась, и эта улыбка была страшнее, чем её гнев. — Раз ты такой неуживчивый и не любишь платить по моим счетам… я дам тебе лишь подсказку. Бесплатно. Из чисто женского любопытства. Она наклонилась, и её шёпот обжёг ему ухо ледяным пламенем:                — Если хочешь спасти этот поганный мир, тебе надо следовать туда, где первая звезда упала в море и не погасла. А теперь дай мне заняться своими делами.
Рыцарь молча кивнул. Он не стал ни благодарить, ни угрожать — просто принял факт, а не подарок. Затем повернулся и вышел из ветхой избушки. Лес вокруг шумел, готовый поглотить мир. Ветер шевелил кроны, и в этом шуме Кейну чудились голоса, шепчущие на мёртвых языках. Он поправил лямку потёртой сумы, плотнее натянул плащ и зашагал на запад — туда, где кончалась суша и начиналось море. Ему предстоял долгий путь. И он был к нему готов. Но теперь он знал главное: спасения через сделки не бывает. А значит, придётся идти до конца одному.