Лу Андреас-Саломе. Три ипостаси Лу

.





ТРИ ИПОСТАСИ ЛУ:
жизнь как эксперимент, любовь как познание, мысль как исповедь



Лу Андреас-Саломе, родившаяся в Санкт-Петербурге 12 февраля 1861 года в семье русского генерала немецкого происхождения и дочери датского сахарозаводчика,   фигура поистине уникальная. Она сумела вместить в себя три ипостаси, каждая из которых сама по себе могла бы составить жизнь, а вместе они образуют тот редкий сплав интеллектуальной отваги, женской независимости и творческой восприимчивости, который и сделал её музой и соучастницей главных умственных течений рубежа XIX–XX веков.

Первая загадочная ипостась Лу Саломе – это ипостась «русской девушки», выросшей в Петербурге, где она, единственная дочь среди пяти братьев, получила разрешение посещать занятия в старейшей немецкой школе – Петришуле, а после смерти отца в 1879 году, нарушив все сословные и гендерные преграды, отправилась в Швейцарию, дабы стать одной из первых женщин, поступивших в Цюрихский университет (в Российской империи того времени высшее образование для женщин было практически недоступно). Именно в нём, в атмосфере свободомыслия, где французские атеисты и русские нигилисты создавали взрывоопасную смесь, которая вскоре изменит облик Европы, она, по собственным воспоминаниям, обнаружила, что политические бури не задевают её за живое, и что её призвание лежало в иной плоскости – не в революционном служении «страдающему, угнетённому и неграмотному народу», а в «вечном ученичестве», которое, следуя завету Ницше «Стань тем, кто ты есть!», превращало её в объект и субъект познания; и когда она в 1882 году, переехав в Рим, попала в салон Мальвиды фон Мейзенбуг – неутомимой поборницы освобождения женщин, близкого друга Герцена и воспитательницы его дочерей, – она уже несла в себе «русскость», которая для европейских интеллектуалов была обещанием целостности и глубины.

Вторая и, бесспорно, самая легендарная ипостась Лу – это её роль «умопомрачительной женщины», как назвал бы её Фридрих Ницше. История их знакомства, когда философ, представленный ей другом Паулем Ре, был покорён одновременно её «классической русской красотой» и интеллектом, превратилась в одну из самых знаменитых «троиц» в истории мысли, когда двое мужчин, словно в древнегреческом симпосионе, соревновались за внимание девы, которая предпочла дружбу браку и, отвергнув предложение Ницше, сохранила с ним платонические отношения, одним из результатов которых стала шокирующая фотография, на которой Ре и Ницше запряжены в повозку, а она, с кнутом в руке, восседает над ними некой богиней судьбы. Именно для её стихов Ницше написал музыкальную композицию «Гимн к жизни», а её черты, по мнению многих, вошли в образ Заратустры, – но эта ипостась не была бы столь значительной, если бы она, подобно многим музам, осталась лишь пассивным объектом поклонения.  Она писала, мыслила, анализировала и, что важнее всего, сумела превратить свой отказ в философскую позицию, став для Ницше не любовницей, а самым умным из всех встреченных им людей.

Третья и, для нашей темы, наиважнейшая ипостась – это Лу-проводница, Лу-медиатор, Лу-вдохновительница Райнера Марии Рильке. В этой истории её роль оказывается поистине судьбоносной. Именно она, будучи старше его на шестнадцать лет и уже имея за плечами опыт и имя, пробудила в молодом поэте  «болезнь Россией», которая стала для него «поэтическим пробуждением», духовным опытом, сравнимым с религиозным обращением; и когда в 1899 и 1900 годах они отправились в совместные путешествия по России, именно Лу, знавшая русский язык и культуру изнутри (она сохраняла связи с петербургскими родными вплоть до революции), стала для Рильке живым мостом, по которому он перешёл из Германии в мир православных икон, волжских просторов и крестьянских изб. Именно ей он обязан знакомством с Толстым (хотя встреча эта, по иронии судьбы, не принесла ему полного удовлетворения), с художником Леонидом Пастернаком, с крестьянским поэтом Спиридоном Дрожжиным, с той пасхальной ночью в Кремле, которая стала для него событием всей жизни – «одна-единственная настоящая Пасха», как он писал ей впоследствии из Рима, – и именно благодаря ей он написал свой «Часослов» – книгу монашеских молитв, в которой Россия является для него  – родиной духа .

В этой точке, все три ипостаси сходятся воедино: Лу-русская (по рождению и воспитанию), Лу-свободная (по выбору и по образу жизни) и Лу-проводница (по функции и по дару) – поскольку она не просто передавала Рильке факты о России, а передавала ему способ видения,  при котором  «Россия граничит с Богом», и когда поэт, вернувшись из второго путешествия, писал: «Мне не хватает слов рассказать Вам, что случилось со мною, когда я впервые увидел Москву. Все моё потерянное детство, затопленное годами тревожной и смятенной юности, вновь всплывало, как затонувший город», – он говорил не только о впечатлении от города, а о том глубинном, архетипическом узнавании, которое стало возможным именно благодаря присутствию Лу.  Она была для него зеркалом, в котором он впервые увидел себя как поэта, призванного говорить на языке отличном от языка западной рефлексии. Этот дар – быть зеркалом для гениев – отличает её от прочих муз, т.к. она не отражала их свет, а, подобно линзе, фокусировала его, направляя в «русскую даль», которая стала для Рильке духовной родиной. Она была не столько женщиной, сколько – пространством, и потому, когда она умерла в Гёттингене в 1937 году, уже в нацистской Германии, она оставила после себя не книги и статьи, а сеть культурных связей, протянувшуюся от Петербурга до Рима, от Ницше и Фрейда, до Толстого и Пастернака. Эта сеть, будучи невидимой, продолжает держать на себе ту европейскую культуру, которая без таких посредников, как Лу Саломе, едва ли смогла пережить XX век,  способствуя великому диалогу, в котором Россия и Европа, говорят на одном языке.


Лу АНДРЕАС-САЛОМЕ (1861-1937)
 

***

В той комнате, где нет густых теней,
А блики света – просьбы о прощенье,
Не замечать я научилась тленье
Под пыльною поверхностью вещей.
Икона смотрит – не глаза, а свет,
Который выжег зрение из века.
Я – не молящаяся, я – калека,
В молитве ищущая снам ответ.
Но что ответ, когда сам Бог молчит,
И облупилось золото на ризах,
И каждый вздох на нить судьбы нанизан
Янтарным камнем, чтобы не забыть
Я – между «да» и «нет» «была» и «буду»…
В той комнате, где свет дрожит повсюду.


***

Под брюхом неба – зеркало, в котором
Созвездий ил – осадок всех молитв…
Прозрачный краб клешнями шевелит
Пред бесконечных волн прибрежным хором.
Я не ищу, меня находит даль,
Где берег мой смывает берег спящий.
То, что казалось, стало настоящим,
И то, что умерло во мне, не жаль.

Туманное кольцо вокруг луны –
Предвестье бури? Или миг венчанья
Земного и небесного? Прощанье
С прошедшим днём, в котором нет вины
И нет греха, есть только обещанье
За зимней ночью солнечной весны.


НОЧНОЙ РАЗГОВОР

О, эти звёзды – слишком далеки,
чтоб в них найти причины и начала
Я – та, кто ищет в тёмном блеск реки,
Небесных лодок, ждущие причалы.
В ней тень моя плывёт, как утлый плот,
И месяц, как под золотой пыльцою.
Наедине я говорю с собою
И в этом разговоре Бог живёт
Вопросом, что в моей груди стал ношей,
Плодом, что не созрел под белой кожей,
Он – снег, что не растаял средь полей.
Зачем я здесь? Чтоб слышать стон людей?
Пытаться невозможное итожить
И выпадать пустой строкой из дней…






.