На его частоте

Я раньше думала, что звук — лишь колебанья,
Обычная физика, невидимая нить.
Но как измерить бездну расстоянья,
Которую он может сократить?
Когда он говорит, стихают птицы,
Слова ложатся, как на рану шёлк.
И мир вокруг вдруг начинает длиться
Совсем иначе. Я беру в толк:
Звук может быть объятием незримым.
От его голоса — мурашки по ключицам,
Как будто ток бежит по проводам невинным,
Заставив сердце бешено забиться.
Это не просто тембр, это — стихия,
Разряд под ребра, оголенный нерв.
И все мои защиты ледяные
Сдаются в плен, ни разу не успев.
В его частотах — бархат и железо,
Глубокий космос, терпкий аромат.
Когда он говорит, я над обрывом лезу,
Но знаю точно: нет пути назад,
Да и не нужно. Эта амплитуда
Мой сбитый пульс выравнивает в такт.
Его слова звучат как ниоткуда,
Но попадают в душу, как неоспоримый факт.
Как странно: между нами могут быть столицы,
Снега, перроны, тысячи часов…
Но стоит лишь ему заговорить — границы
Стираются под тяжестью оков
Его спокойных, низких интонаций.
Он гладит словом, путается в прядях.
Мне больше нет нужды за что-то драться,
Я рассыпаюсь в этих герцах и зарядах.
Философия тела не умеет лгать:
Мурашки — это память подсознанья.
Как будто мы, устав друг друга ждать,
Нашли свой код в эпохе мирозданья.
Он произносит имя — и цунами.
Он замолкает — и внутри обвал.
Как много происходит не меж нами,
А в том, как он сейчас меня назвал.
Ведь мы — приемники. Мы ловим те частоты,
Которые созвучны с нашей болью.
Его аккорды — правильные ноты,
Пропитанные искренней любовью.
Он говорит не громко, не спеша,
Но в этой хрипотце таится вечность.
И с каждым звуком лечится душа,
Врастая в эту ласковую млечность.
И пусть весь мир кричит, шумит, грохочет,
Мне этот шум теперь не по плечу.
Мое нутро лишь одного так жадно хочет:
Слушать его. И я в ответ молчу.
От его голоса мурашки по предплечьям,
И время замедляет стрелок бег.
Он лечит то, что время не излечит.
Мой самый главный во Вселенной человек.