Аджимушкайцы

Здесь каждый вдох отмерян, взвешен, скуп.
Под белой кручей дышит преисподняя.
Сочится сыростью известняковый труп
Пещеры, ставшей склепом прошлогодним.
Фосген съедает горло изнутри,
Ложится желтым ядом на шинели.
Мы здесь не люди. Мы теперь — угли,
Что в темноте дотлеть не догорели.

Глоток воды. Не жизни, но отсрочки
От вечной жажды, сводящей с ума.
Мы пьем ее по капле, в одиночку,
Деля судьбу на крохкие дома
Из камня. В медной кружке стынет слизь —
Рассол земли, разбавленный слезою.
Мы поклялись стоять. И мы клялись
Не знать, что происходит там, с землею
На солнце. Здесь навеки стерта грань
Между вчерашним днем и этой ночью.
Аджимушкай, кровавая герань,
Расцветшая на камне многоточием...

Идем вперед. На ощупь. Сквозь завал.
Там, впереди, мерцает чье-то знамя.
Не страх ведет нас — он давно устал,
А ненависть, заточенная в камень.
Их дух не сломлен. Вера — как гранит,
Который плачет черной влагой пота.
И тусклый луч фонарный так звенит,
Как будто лопнула последняя аорта
Земли. Но Керчь еще пока живет
Над нашими удушливыми снами.
Она дождется. Верит наперед,
Скрипя под сапогами-смертниками.

Пусть помнит мир об этих катакомбах,
Где время превратилось в едкий газ.
О лейтенантах, о седых старпомах,
Закрывших Родину собою в смертный час.
Здесь больше нет ни солнца, ни рассвета,
Лишь тишина, тяжелая, как ртуть.
Но если спросят выжившие: «Где это?» —
Им просто нужно в темноту шагнуть.

Прислушайся. Под спудом сотен тонн
Бетона, щебня, рухнувшей породы,
Стучит кирка. И сквозь бетон времен
Доносятся эхо сорок второго года.
Шаги. То эхо нашего броска.
То память бьет в глухие своды храма.
Аджимушкай молчит. Но на века
Он стал биением сердца Малахова кургана.