Ров под кроватью

Я вырыл ров под кроватью потому, что в темноте телу уже не хватало воздуха. Воздух этот кричал без голоса, кричал так, что даже стук сердца превращался в ответный стон. И я решил, что смех — единственный способ сказать ему: заткнись, иначе я выверну тебя наизнанку и заставлю петь.
Я не просил у мира ни капли милости. Не проклял ни одного камня на земле, не оставил ни одной заветной нитки, которую можно было бы унести с собой в последний путь. Я просто позвал ворона — того самого, с одним глазом, который давно научился видеть сквозь собственную смерть.
Когда он прилетел, его крылья закрыли солнце, хотя была ночь. Я расхохотался так, что стены задрожали, и эта дрожь разлетелась по дому, как удар по стеклу, которое никогда не треснуло.
О вы, безглазые, безухие, ползучие друзья мои, о вы, черви, которые давно облюбовали мои пальцы и не знали, что я всё ещё могу ими шевелить! Я пришёл к вам весёлый. Потому что если труп между трупами уже давно весь внутри — кости, сердце, кровь, — зачем ждать новых пыток?
Я знал: дно моего рва не пусто. Оно полно всего, что когда-то было мной. И я решил, что это прекрасно. Единственное место, где можно наконец перестать притворяться и лгать.
Ползите сквозь меня без сожаления, без той старой жалости, которая всегда жила в ваших глазах. Я не просил у вас муки. Я предлагал взамен смех — тот смех, который уже давно не смех, а провал, в котором я стою по колено и жду, когда он разойдётся шире.
Я устал быть человеком, который прячется под кожей и думает, что это нужно.
Я устал притворяться, что внутри ещё есть что-то живое, кроме пустоты, которую я сам вырыл и наполнил своими же старыми костями.
Я знал, что из меня можно выдавить ещё сто ушатов крови, сто ушатов того, что когда-то называлось ненавистью, — и всё равно дно не покроется. Потому что дно уже давно вышиблено.
Я чувствовал это ночью, когда тело переставало дышать, а я всё равно шевелил губами и смеялся про себя. Смех был единственным живым, что оставалось во мне.
Каждый вдох был как глоток из бочки, которую долбят тысячи веков. Каждый глоток только делал жажду громче. Я знал: если выдавить из меня ещё сто раз, всё равно не утолить.
Таков закон.
Его нельзя обмануть.
Он похож на дракона со ста головами: срубишь одну — вырастет новая, и ты пьянеешь от собственной силы, а дракон остаётся.
Я не был тем, над кем бессильны годы. Я был тем, кто уже давно прошёл через них и вышел из них другим — не героем, а просто человеком, научившимся дышать сквозь рану в груди.
Рана открылась сама, когда я перестал бояться, что она закроется навсегда.
И тогда я понял: песни, которые я начал слагать, уже не песни. Это просто воздух, выходящий изо рта, пока внутри всё ещё кровит.
Надо мной росла кровавая гора. Я стоял и смотрел.
Я знал: если моргну, гора сомкнётся.
Тогда не будет ни смеха, ни рва, ни ворона.
Будет только тишина.
И эта тишина наконец станет моей.
Я знал, что протоплазма отжила своё. Что материя, чувства, разум — всё это уже не то, чем было. Что природа требует свой счёт и платить придётся всем, без исключения.
Я знал, что если бы был свободен в выборе, как Будда, сражающийся с собственными демонами, я мог бы выбрать другой путь.
Но я не мог.
Я был тем, кто выбрал этот.
И теперь путь тянул меня вниз, в ров, который я вырыл под кроватью.
Я позволял ему тянуть.
Не потому, что смирился.
Сопротивляться было уже поздно.
Я знал, что противоречия есть во всём. Это не просто слова. Это то ощущение, когда сердце скучает даже тогда, когда внутри всё кажется опрятным и милым.
Мы любим то, что нам приятно, а потом приходит скука.
И тогда мы ломаем ограды.
Ломаем правила.
Ломаем даже канон в стихах, потому что иначе просто нечем дышать.
Мы ищем мир и тишину, а когда находим — начинаем метаться, взлетать, падать, рыскать по ширине и глубине.
Мы любим столкновение воль, бурю, даже стыд и боль.
Только они проверяют силу.
Только они заставляют нас чувствовать, что мы ещё существуем.
После совокупления человек уже знает цену зла и боли грехопадения. Даже вялость истощения дарит горький мёд. Даже стыд иногда приносит светло-сладкое мгновение.
Радуга когда-то висела над омытой землёй.
Многодумное сердце трепетало, обещая старые сказки.
Но радуга растворялась.
Оставалась бесконечная даль голубого.
И бесконечная тоска.
И тогда злоба снова зашевелилась в груди, и жизнь снова оказалась повита ужасом.
Я знал: это не случайность.
Так всё устроено.
И я решил, что мне нравится именно это устройство.
Потому что если вынуть из жизни боль, из радости — тоску, из смеха — страх, то останется не счастье.
Останется пустота.
Я стоял в своём рву и смеялся.
Ворон кружил над головой.
Он был один. И в нём было что-то, чему не нужен был ни смысл, ни имя. Он знал, что после смерти остаётся ещё достаточно места для взгляда.
Я думал: если он опустится ближе, то увидит только пустоту.
Но он всё равно останется.
Ворон — это то, что остаётся, когда всё давно мертво.
Я стоял.
Гора росла.
Воздух становился всё тоньше.
И я уже не хотел ни спасения, ни приговора.
Я хотел только одного: чтобы это продолжалось ещё немного.
Пока я могу дышать.
Пока могу смеяться.
Пока могу сказать миру:
я здесь.
Тело становилось тяжёлым. Старым. Как колокол, который уже давно не звонит, но хранит в себе память о том, как когда-то гремел.
Я положил руку на грудь.
Рана была там.
Она светилась.
Как окно, которое случайно прорезали в стене и через которое теперь видно небо.
Мне вдруг стало ясно, что я всё это время ошибался.
Я думал, что вырыл ров для смерти.
А ров был для того, чтобы мне наконец было куда падать.
Падение было единственным движением, которого я ещё не боялся.
Я сделал шаг.
Земля под ногой осела.
Ворон спустился ниже.
Я засмеялся.
Не громко.
Почти нежно.
И в этот раз смех уже не означал: «Я не боюсь».
Он означал другое:
«Я помню».
Я помнил всё, что хотел забыть.
Кровь.
Годы.
Страх.
Сладострастие.
Стыд.
Радугу.
Ужас.
Ту старую ненависть, из которой я когда-то пытался сделать себе сердце.
Ворон опустился на край рва.
Он смотрел на меня одним глазом.
И тогда я понял, почему он никогда не пытался улететь.
Он тоже ждал.
Только не меня.
Последнего звука.
Я снова посмотрел вверх.
Гора почти сомкнулась.
Ещё немного — и небо исчезнет.
Я мог крикнуть.
Мог попросить.
Мог вцепиться руками в землю.
Но не стал.
Я стоял.
И смеялся.
Потому что смех был единственным живым, что ещё могло выйти из меня.
Потом я перестал смеяться.
И ничего не произошло.
Дно не закрылось.
Гора не рухнула.
Ворон не улетел.
Мир не остановился.
Я прислушался.
И впервые услышал тишину.
Она была не пустой.
В ней был воздух.
В ней был ворон.
В ней была моя кровь.
В ней было всё, что я так долго принимал за смерть.
Рана в груди светилась всё ярче.
И я понял: смерть не приходит туда, где ей уже нечего забрать.
Она проходит мимо.
Гора надо мной разошлась.
Совсем немного.
Ровно настолько, чтобы появился узкий кусок неба.
Я смотрел на него и не чувствовал ни радости, ни тоски.
Только странную, почти невозможную ясность.
Я стоял во рву, который сам вырыл под кроватью.
Стоял среди собственных костей.
С вороном над головой.
С раной в груди.
И мне не хотелось никуда уходить.
Не потому, что я стал человеком.
Мне наконец не нужно было лгать самому себе.
Ворон шагнул ко мне.
Коснулся крылом моего лба.
И на этот раз я не умер.
Где-то в глубине дома старый колокол, который давно не звонил, ударил.
Всего один раз.
Или, может, мне показалось?