Райнер Мария Рильке. Портал ведущий в прежнюю Росс

.








ПОРТАЛ ВЕДУЩИЙ В ПРЕЖНЮЮ РОССИЮ


Поэтическое призвание, или другими словами обретение родины духа,  предполагает глубокую сопричастность к тем ландшафтам и голосам, которые впервые пробуждают в душе ощущение вечности.  В этом смысле Райнер Мария Рильке, родившийся в Праге, писавший на немецком языке и скончавшийся в Швейцарии – один из неповторимых поэтов в мировой литературе именно потому, что его подлинная, внутренняя родина находилась вовсе не в центре Европы, а – на её восточных окраинах, в  «ветренной дали», которую он, ещё молодым и никому не ведомым поэтом, обрёл во время двух своих путешествий в Россию в 1899 и 1900 годах. Его собственное признание однозначно: «Россия – моя родина, – принадлежит к великим и таинственным внутренним убеждениям, которыми я живу».

Два путешествия, совершённые Рильке в сопровождении Лу Андреас-Саломе – женщины, которая была старше его на шестнадцать лет, происходила из петербургской военной семьи и стала для него не только возлюбленной, но и проводницей в мир русской культуры, – оказались   «пробуждением», без которого едва ли состоялась бы вся его последующая поэтическая эволюция. Именно в Москве, где он впервые ощутил «присутствие живого Бога», и где пасхальная служба в Успенском соборе Кремля, проведённая им в непрерывном бдении от заката до рассвета, превратилась для него в событие, определившее всё его дальнейшее мировосприятие, – он обрёл религиозное и эстетическое понимание мира, которое позволило ему разглядеть в православной иконе, в её золотых нимбах и «свете, источаемом изнутри», не предмет культа, а – образцовую модель для собственного поэтического видения,  слово должно было стать таким же пронизанным светом и тишиной, как древняя доска, проявляющая лик невидимого. Рильке, писал Елене Ворониной: «мой голос потонул в звоне кремлевских колоколов, а от сияния золотых куполов слепнут глаза… Как много интимно-близкого мне встретилось в чужой стране: милые друзья и Богоматерь, и вдобавок – солнечная весна!..»

Именно в России Рильке, который до этого скитался по Европе, не находя себе ни покоя, ни узнавания, впервые почувствовал себя не чужеземцем, а – своим, и это чувство родства не было поверхностной экзальтацией, а было глубоким, выстраданным открытием, он «всё ощутил как известное и давно знакомое», и «Москва стала для него городом самых далёких и глубоких припоминаний, непрерывно манящим возвращением, родиной» Он встречался с Толстым – встреча, которая, по иронии судьбы, оставила у него некоторое разочарование, т.к. великий прозаик к стихам был равнодушен, и молодой поэт для него был «одним из многих», – однако знакомство с художниками Леонидом Пастернаком (отцом будущего  поэта), Ильёй Репиным и Виктором Васнецовым, а также скульптором Паоло Трубецким, открыло ему живописную и духовную Россию, которая впоследствии легла в основу его «Часослова» – сборника, написанного как бы от лица русского монаха, и ставшего для него первым крупным поэтическим откровением.

Второе путешествие, растянувшееся на четыре месяца и включившее в себя не только Москву и Петербург, но и поездку от Киева до Саратова, с остановками в Самаре, Симбирске, Казани, Нижнем Новгороде и Ярославле, – стало для Рильке паломничеством, которое окончательно утвердило его в мысли о том, что ««Все страны граничат друг с другом и только Россия граничит с Богом». Знаменательным оказывается его посещение деревни Низовка Тверской губернии, где он встретился с крестьянским поэтом Спиридоном Дрожжиным – старостой, который летом работал в поле, а зимой писал стихи, и в этом простом человеке Рильке увидел архетип «народа-творца», о котором он мечтал, для него русский мужик был живым воплощением целостности и духовной сосредоточенности, которую он так тщетно искал в индустриализированной и обезбоженной Европе; и даже ночёвка в пустой крестьянской избе, на тюфяках, набитых сеном, когда он и Лу спали в доме, построенном уехавшей на заработки молодой семьёй, стала для него не бытовым неудобством, а – сакральным обрядом приобщения к русской сути, к «патриархальной» жизни, о которой он позже, с некоторой идеализацией, писал своим корреспондентам.

Позднейшие связи Рильке с Россией не прервались и после его возвращения, а только углубились, обретя форму «треугольной» переписки с Мариной Цветаевой и Борисом Пастернаком, которая стала одним из высших проявлений европейско-русского культурного диалога: Цветаева, увидевшая в нём «воплощение пятой стихии, самой поэзии», писала ему письма, исполненные религиозной экзальтации, которая граничила с обожанием: «…Ваше имя – стихотворение. Райнер Мария – это звучит по-церковному – по-детски – по-рыцарски. Ваше имя не рифмуется с современностью, – оно – из прошлого или будущего – издалека. Ваше имя хотело, чтоб Вы его выбрали. (Мы сами выбираем наши имена, случившееся – всегда лишь следствие.)» , а Пастернак, для которого Рильке был «основой духовной жизни» и тем, кто создал «основные черты его характера», видел в нём поэта, который «совершенно русский, как Гоголь, как Толстой»; и Рильке отвечал им на том языке, который он выучил для того, чтобы читать Пушкина и «Слово о полку Игореве» в оригинале, и даже сочинял – пусть и с некоторыми грамматическими погрешностями, которые только придавали его опытам особую трогательность – стихи по-русски.  Он признавался, «Решающим в моей жизни была Россия… Россия стала в определенном смысле основой моей жизни и мировосприятия. Она сделала меня тем, что я есть; внутренне я происхожу оттуда, родина моих чувств, мой внутренний исток – там…»» .

И если мы оглянемся на весь его путь – от ранних, ученических стихов до вершинных «Дуинских элегий» и «Сонетов к Орфею», где, по словам философа Семёна Франка, он достигает той высоты, на которой «Бог открывается ему в дуновениях воздуха, в светлых далях, в звуках пения, в неосязаемых ароматах, в небесных просторах» и далее, раскрывая религиозное содержание его творчества, пишет: «Если объективно-описательная поэзия Рильке символична, то его лирика мистична. Чувство укоренённости собственной души в вечном и абсолютном, внутреннего питания её потусторонними божественными силами, неразрывно-интимной связи своего «я» с Богом настолько доминирует в лирике Рильке, что лирические излияния поэта совпадают с раскрытием его религиозного сознания, его песни суть всегда молитвы или исповедания мистических состояний духа, в которых даруется божественное откровение. Приобщаясь к лирике Рильке, особенно ясно чувствуешь, что поэтическое сознание в своей последней сущности, в своем завершении совпадает с религиозным, что то и другое есть собственно одно и то же, что великая истинная песнь хочет быть молитвенным гимном и лишь в нём находит свое подлинное осуществление». Понимая это мы с неизбежностью обнаружим, что этот путь был бы немыслим без того «русского откровения», которое случилось с ним в молодости и которое он пронёс через всю свою недолгую, но исполненную творческого горения жизнь. Россия для Рильке была не просто страной, а – методом, не просто топосом, а – тонусом души, который позволял ему соединять несоединимое: западную форму с восточным содержанием, классическую строгость с мистической свободой, личный голос – с голосом всего человечества, стоящего на пороге вечности.


Райнер Мария РИЛЬКЕ (1875-1926)

ПОРТАЛ

I.

Остались в камнях лики, а вода,
точившая волной седые скалы,
отхлынула – и формы воссияли;
Вода ушла, но многое взяла

из добрых рук, дарующих века
небесной неги, горние начала…
В базальтовых окатышах остались
инсигнии: край мирты, часть кольца,

жезл пастыря, улыбка-откровенье;
но каждый лик хранит покой мгновений,
и тихих душ без стрелок циферблат.

О, город стонов, раковиной уха
ты принял вопли, веря в силу духа,
слух сдвинув в пустоту открытых врат.


II.

Пространство – бездна – множество миров –
в них подразумевается движенье
в плаще героя сквозь мерцанье сцены,
сквозь декорации, без лишних слов –

так мрак проходит этих врат сквозь кровь
глубин театра драмы, множа тени;
он словно Бог-Отец, он – продолженье,
он – превращенье через боль-любовь-

надежду в Сына… в множество безмолвных
ролей, из реквизита бед бездонных
и нищеты, окованной в позор,

воссозданный из каликов убогих,
отверженных, безумных, одиноких –
единый и Спаситель, и актёр.


III.

Так высятся – остановив сердца
(бездвижно, не ища веков теченья) –
из их изломов рвётся иногда
божественная прямота вселенной

и застывает, сделав полушаг,
пред теми ликами. Столетья скоры.
Они же – в равновесье на консолях,
спокойны, и закрыты их глаза.

Зачем им мир смятенья, страха, зверя,
тот мир, в котором правды нет, нет веры?
Всё в судорогах корчится, дрожит.

Мир – акробатов, дикой, страшной пляски,
становится на балку, без опаски,
чтоб совершить смертельный свой кульбит.






.