Из будущей книги

   Яков Каплан
ТОБОЙ Я, ВРЕМЯ, ОКОЛДОВАН
Книга стихов

*  *  *
Я думаю, смутно и кротко,
не задираясь, не злясь, –
что время, как жгучая плетка,
свою демонстрирует власть.
Грозит муляжами агоний,
забыться в бреду не дает,
и в темь беспросветную гонит,
и кару сулит наперед.
И дышишь порою неровно,
качаясь на хлипкой волне.
Как все в этом мире условно,
ты веруешь словно во сне.
А мыслей сумбурных потрава
души распинает порог,
и слов возникает орава,
но, может быть, это подлог.
Не настоящее время,
а прошлого с будущим вязь.
Ты с этими споришь и с теми,
не задираясь, не злясь…
Мгновенье мелькнет и остынет.
А время, победно трубя,
в своей колдовской паутине
запутает снова тебя…

Я ЗАКУПОРЕН В БУТЫЛКЕ
Я живу в чужой квартире.
И нередко, без затей,
представляю я, что в мире
нет ни окон, ни дверей.
Сквозь залатанные шторы
наблюдаю белый свет.
Голова гудит от вздора.
Ничего в ней больше нет.
Мысли вянут как опилки
и одолевает сплин.
Я закупорен в бутылке
словно простодушный джинн.
Жду, что кто-то без подсказки
ту бутылку разобьет…
Жаль, что только в старой сказке
отыскался идиот…

КОГО СПРОСИТЬ, КУДА МЫ ПРЕМ…
(Рассеянные мысли)
1.
Горчит из памяти начало,
и болью грезится конец.
Судьбы почти прожегся контур.
И я, расстроенный немало,
по жизни боязливый льстец,
гоню лукавых мыслей контру.
2.
Глухим предчувствием томим,
я знаю, врать - себе дороже.
Но хочется и в самом деле
казаться мудрым и живым.
Стать на того себя похожим,
чей дух, пыхтя в здоровом теле,
еще не съежился в душок.
Кого и поедом не ели,
и пили с кем на посошок,
и, расставаться уставая,
вели к последнему трамваю…
3.
А в небе полная луна
была развязна и пьяна.
И я был с ней запанибрата.
Ночь красовалась напролет.
Пусть где-то утром ждал экзамен.
И дня серевшая заплата
попасть грозила в переплет,
но это было все не в счет.
И усыпляло как гекзаметр,
вползавший в душу как змея…
4.
Но, может быть, то был не я…
И даль глухая бытия,
и расстояния как плети,
границ длиннее и столетий,
возникшие как все на свете -
из точки иль из ничего…
Вот - Божьей кары торжество.
 5.
Судьбы нелепой контур ржавый,
как прежде, гонит напролом
вперед, с закрытыми глазами.
И каждый день опять экзамен.
Меняются белье и нравы.
Кого спросить, куда мы прем?
Таланта ни на грош в кубышке,
он лопнул мыльным пузырем…
Ты доживаешь лет излишки,
с компьютерной гуляешь мышкой,
а в измерении другом
иные подросли мальчишки,
но их черед придет потом…

ВИНСЕНТ ВАН ГОГ, «ЗВЕЗДНАЯ НОЧЬ»
Предрассветное небо. Звездная ночь.
Взгляд тянется жадно к окну.
Пока не свалило безумие   с ног,
он видит миров крутизну.
Синее с желтым. Закручены в вихрь.
В омут. В пространство без дна.
А на земле, кто остался в живых,
ночь коротают без сна.
Синее с желтым меркнет во мгле.
День, словно от боли зарок,
снова рождается на земле,
и делает первый мазок…

ТАК И ОСТАЛАСЬ МАСАДА В ВЕКАХ
Мертвое море, все вокруг - неживое.
Дюны покрыты забвенья травою.
Но старая крепость как быль – не мертва,
хоть тени страдальцев прозрачны едва.
Здесь камни подлатаны и постройки,
древних преданий видения стойки,
времени косит тупая коса
глухие, беспомощные голоса.
Не о посмертной мерещится славе.
Может быть, что-то и выдумал Флавий.
Жить так хотелось! Но сильнее был страх
вдруг оказаться у рабства в позоре…
Так и осталась Масада в веках,
 живая, у Мертвого моря в дозоре…

КАК БАБОЧКИ ПОРХАЮТ РОИ ДУШ
…та блажь по имени душа…
Александр Кушнер
В том мире, где клокочет море лаж,
цветут подделки и судьбы, и боли -
действительно, она ведь только блажь.
Забудь о ней. И не надейся боле.
Пусть сердце не томит видений сушь
и призраков лукаво мимолетных.
Как бабочки порхают рои душ -
бездомных, молчаливых и бесплотных.
Куда они, зачем и для чего?
Попробуй все ж, отринь затею вражью,
чтоб обрела живое естество
душа, и сделалась не только блажью…

ПО МОЛОДОСТИ
Там недоспал. Там недоел.
 А там не так любил.
Или едва остался цел
 и снова третьим был.
А может, первым? Ну и что!
Сник от избытка чувств?
Но что там делал конь в пальто,
и знать я не хочу…
 
ХОТЯ И ВООБЩЕ ЖИТЬ ВРЕДНО
Переменилась, раскололась.
Перепахала все межи.
Прилипла присказкой веселой,
что вредно очень долго жить.

Хотя и вообще жить вредно,
но перебор - и блажь, и бред.
Погребены в душе бесследно
былого музыка и свет.

Мир расплывается в тумане.
Не разглядеть, не различить…
И все ж неудержимо манит
вглубь протянувшаяся нить.

Где памяти мерцают блестки.
Картины, лица, миражи,
 пейзаж унылый и неброский
вуалью на глазах дрожит.

И нет охоты в глупых шутках.
В кривляньях, в позе, в суете.
И на душе не то, что жутко,
а словно окрик в темноте.

БОЮСЬ Я МИГ ТОТ ПРОПУСТИТЬ
Прибавить жизни иль скостить -
мысль давит воду в ступе.
Боюсь я миг тот пропустить,
когда финал наступит.
Вперед ни шагу, ни назад…
Пробьется ли мыслишка,
увижу ли я что-то «над»?
Иль это будет слишком…
Сумею что-нибудь засечь
иль отрублюсь заранее,
и голова соскочит с плеч,
с прической за компанию…

ЛИКУЕТ СЛОВО СБРОСИВ СМЫСЛ ПРЯМОЙ
Наш мир – нагромождение метафор.
Как звезд Вселенная или песка Сахара.
Как кладбище - приют бродячих страхов,
как лес, к реке бегущий от пожара.
Любое «как» на что-нибудь похоже.
Ликует слово, сбросив смысл прямой.
Вдруг лютый холод пробежит по коже.
Дар речи снова обретет немой.
Принц Датский не задаст вопрос извечный.
Про всё захочет кто-то позабыть.
И серый отморозок дел заплечных
не будет размышлять – бить иль убить.
Как страшно оказаться на коленях
и делать по возможности лишь вид…
В плену сомнений и сопоставлений
душа изнемогает и юлит…
Сорвутся корабли с убойной мели.
Гроза нам донесет благую весть.
Но не понять, как все на самом деле…
Нет просто Слова или все же есть?

ЗА ПОКУПКАМИ
Тонет взгляд в товарном заторе.
Нетерпения гонит трепет.
В супермаркете мораторий
на сомнений дрова и пепел.
Но не страшно и даже чудно.
И не надо считать мгновения.
Стаи кружатся мыслей подспудных,
не имеющих назначения.
В добровольно-пьянящем плене
привлекательней мир и краше.
Каждый миг, словно птица Феникс,
возрождаешься, ошарашен.

Я И ГОРОД
Небо синей прожилкой дрожит у виска.
Дышит жаром подножная твердь.
Говорят, что когда-то здесь кроме песка
просто не на что было смотреть.
Сейчас трудно поверить и в сказку, и в явь.
Но и спорить, какой резон?
Белый город у моря, только представь, -
вдруг возник словно призрачный сон.
Он сегодня круглые сутки не спит,
освещен как гигантский маяк.
Он плывет в облаках с миром всем по пути.
Его свет на всех виден морях.
Ну а я, заплутав где-то невдалеке
и фантазий наевшись сполна,
что-то строю свое на зыбучем песке,
где все тут же смывает волна…

А ПРОСТО ТАК СЕБЕ ИДИ
Я посмеялся от души,
как было ей угодно:
мне больше некуда спешить,
я человек свободный.
Хочу – ложусь, хочу - встаю,
хочу - без дела маюсь.
И жизнь потешную мою,
как данность принимаю.
Себя уговорить я тщусь
с усмешкою незлою -
забудь по прежней жизни грусть,
не думай про былое.
Да и о том, что впереди,
не размышляй в тревоге.
А просто так себе – иди,
покуда тянут ноги.

ТАМ ХОРОШО, ГДЕ НЕТУ НАС
Я в лабиринте вечных тем -
без выхода и входа.
За гребнем этих славных стен
капризная погода.
Хоть   нет мучительных идей,
но тоже – заморочки
там добрых достают людей
и не дают отсрочки.
Судьбы повсюду слышен глас.
Но мы не очень тужим.
Там хорошо, где нету нас.
И пусть - не будет хуже…

ТОБОЙ Я, ВРЕМЯ, ОКОЛДОВАН
Пью утром кофе иль какао
и представляю день грядущий.
Мои глаза блестят лукаво
и бродит взгляд, чего-то ждущий.
По стенам бродит и по шторам,
по сбитым в кучку хлебным крошкам,
мой взгляд, надежда есть в котором,
но мудрости - совсем немножко.
Да, толком я и сам не знаю,
чего там жду, на что надеюсь.
И тема времени – сквозная,
навязчивой гудит идеей.
Тобой я, время, околдован.
Не меркнет лик твой, жгуч и ярок.
День каждый, что тобой дарован,
я принимаю как подарок.

У МОРЯ
Привык я к панораме хищной,
неукротимой как пожар,
Глаза по горизонту рыщут,
как будто что-то ищут в дар.
Все непонятно и напрасно.
Но вдруг поверится без лжи,
что на душе светло и ясно.
И будет так. Ты лишь скажи.

И ТЫ ИСЧЕЗНЕШЬ ВДАЛЕКЕ
Твой взгляд - рассеянный, небрежный,
не оставляющий следа -
на зыбкой полосе прибрежной,
рассеет зябкая вода.
Стоишь у моря. Рядом, близко.
Но бесконечно далека.
И как к безбрежности приписка,
вдруг к солнцу тянется рука.
Я жгучим ослеплен светилом.
Мне сердце заложил прибой.
Но день в безвременье постылом
сейчас вознагражден тобой.
Еще момент, еще мгновенье,
 и ты исчезнешь вдалеке.
А я прикроюсь влажной тенью
на знойно дышащем песке.

СОЛНЦЕ, ВЕТЕР… СТОЮ У МОРЯ Я
Ничего не возникнет снова.
И не кончится ничего.
Бестолково или толково
время празднует торжество.
На экспрессе или на кляче
 ты в глухой отправишься путь -
ничего в твоей жизни не значит,
тебя время скрутило как спрут.
В прошлом, будущем, настоящем,
распахнув то глаза, то рот,
будет горше тебе или слаще,
 время четко свое берет.
И забвение, и смятение
перемелет в крутых жерновах.
Без надежды на воскрешение,
вперемешку – гордость и страх.
Словно сгусток потемок – история.
И моментами – жалкий просвет…
Солнце, ветер… Стою у моря я.
Волны мой размывают след…

НАСТРОЕНИЕ
Глупости! Это не плач!
С какой еще стати!
Глаза от света не прячь,
мало ли что накатит.
То ли слеза, то ли боль.
Иль изощрится память.
Или системный сбой.
Иль захлебнешься в спаме.
Но все равно не плачь.
Беги от мыслей лукавых.
Время несется вскачь,
рассеивая отраву.
И все же черт или Бог
в тебя по-прежнему верят.
Знай, что не так уж плох
мир, где дозволена ересь…

НАКАНУНЕ
Легла черта под жизнью всей.
Горел закат над станом.
Смотрел бездомно Моисей,
что там, за Иорданом.
Щемило сердце. Боли ток
хлестал, как плетью, тело.
Но гнал отчаянье пророк
за дальние пределы.
Нет. Не казался мир постыл.
Не гнуло бездорожье.
Господь ошибку не простил.
Но это воля Божья.
Не думал он, как тяжек грех -
в скалу удары жезла,
раз в жизни, Господу на смех,
гордыня в душу влезла…
А может, все совсем не так!
Удел его высокий
от главной цели в двух шагах -
в свои свершился сроки.
Так, светом Божьим осиян,
вернулся он с Синая.
Пред ним кипел в волненье стан,
всех - жизнь ждала иная.
Полна тревоги и борьбы,
и долгого разброда -
во имя избранной судьбы
свободного народа.
Он свято верил в торжество,
в любовь и Божью милость.
Предназначение его
на этом завершилось.
Стоял пред дикою рекой,
великий, но не званный.
Смотрел с тоской на непокой
Земли Обетованной.
И знал почти наверняка:
не время их рассудит.
Тысячелетья и века
здесь мира не пребудет…

ВЕСЬ МИР ЖИВЕТ В ЦЕЙТНОТЕ
Секунды тают словно снег,
как в марте иль в апреле.
Но вечен бурный их забег
без умысла и цели.
Они сбиваются в часы,
как будто в волчьи стаи.
И агрессивны словно псы,
что лают и кусают.
Не замирает ни на миг
дурное это племя.
От мертвых или от живых
 безбожно гонит время.
Кто тот лукавый крохобор,
поднаторевший в счете?
Ведь знает он, что с давних пор
весь мир живет в цейтноте.
Пусть кто-то скаред, кто-то мот
и с временем не дружен,
для всех всегда один исход,
какой бы ни был нужен.
От умного и дурака,
от прытких и неловких
прочь мчатся годы и века,
без всякой остановки…

ПО ЖИЗНИ Я МОТАЮ СРОК
Быть может, замысел не плох.
Я им доволен в целом.
По жизни я мотаю срок,
не ведая предела.
Но все ж не очень хлопочу
с амнистией досрочной.
В свой час, конечно, отлечу,
о чем известно точно.
Туда, где вроде благодать
без всякого режима,
где время мчит вперед и вспять,
а также - прочь и мимо…
Все это позже, а пока
я счастлив по идее.
Валяю скромно дурака
и иногда балдею…

ЗАДВОРКИ
Нападение или падение.
Совпадения…
Братство созвучий.
Бродит будней бодрящее бдение,
гарью грезит ограда колючая.
Колья косятся скользкой околицы,
лица скалятся за стеклом.
Чуждых глаз ворожба зыбучая
и царапается, и колется,
словно время уже истекло.
Зад двора. Без фасада и сада.
На безлюдный проник зигзаг.
И надуманная засада
тормозит семенящий шаг.
Заблудился в краю окраинном.
Город вдруг на глазах возник.
Страхов глупых и неприкаянных
затаился гортанный крик…
Для кого-то вся жизнь – задворки.
Но об этом и ты молчишь.
Черепицы поджарые корки
картузами свисают с крыш…

МОРЕ В АПРЕЛЕ
Волн порывистое брожение,
брызг распечаток каменный,
словно солнечное сплетение
слилось с грядой окраинной.
На кромке снежинки пенные
взлетают и тут же тают.
И хочется на мгновение
в птичью пролиться стаю.
Солнечной ли причудой,
вихрем прозрачной капели
дерзко взлететь отсюда
в бездонное небо апреля,
крылом то волны касаясь,
то синевы поднебесной.
Бликами солнца свисая
с незримой горы отвесной…

ХАНДРА
Не помню я чего хочу. И знать не знаю истин -
ни азбучных, ни прописных, ни тех, что зреют в споре.
Совсем не верю в здравый смысл, а сам немного мистик,
но кто на самом деле я, забыл - себе на горе.

И догадаться не могу, хоть и признаться стыдно.
Не от большого же ума меня хандра заела.
Я плохо чувствую – вот суть, как это ни обидно,
и даже рад, что до меня ни у кого нет дела.

Я плохо чувствую – себя, да и других не лучше.
И мир, который за окном. И за углом. И прочий.
Бегу привычной суеты, ее соблазн мне скучен,
и до веселья я уже не очень-то охочий.

Ничем рискнуть я не решусь, душа, как ноготь, в тело
вросла и замерла. Дрожа от боли предвкушенья.
А все, что было, то прошло. Все, что могла и смела,
мелькает где-то позади, очнувшись на мгновенье…

И ЛИШНИЕ МГНОВЕНИЯ НЕ В СЧЕТ
Еще глоток студеный из колодца
и дальше – в тупиковый этот путь.
Уходят все, никто не остается,
ну разве что задержится чуть-чуть.
Тут нет везенья или невезенья.
И лишние мгновения не в счет.
Жизнь наша, как роман без продолженья,
который вряд ли кто-нибудь прочтет.

КОНЕЧНО, В ЖИЗНИ ВСЯКОЕ БЫВАЕТ
 В себе самом не в силах разобраться,
на репутацию давно махнув рукой,
люблю я братьев, но не верю в братство,
хотя об этом думаю с тоской.
Себя веду я просто неучтиво.
Моя мораль приблизилась к нулю.
Люблю отдельных членов коллектива,
но коллектива в целом не люблю.
Воистину я эгоист завзятый,
люблю покой, забыв про все дела.
Возможно, в чем-то я и виноватый,
но это не нарочно, не со зла…
И все же в жизни всякое бывает…
Признаюсь, теребя облезлый чуб:
пока во мне кряхтит душа живая,
я не совсем, конечно, однолюб…

Я ЧУВСТВУЮ, КАК ГОРЬКО БЕЗ УМА
Пусть кто-то пишет умные стихи,
а вот во мне слежалась мыслей тьма,
все спуталось, и в сумраке стихий
я чувствую, как горько без ума
сумбур кипящий переделать в лад,
словесную сдирая шелуху,
чтоб воплотилось в образов каскад
всё то, что на душе и на слуху…

СЛУЧАЕТСЯ, ПРОЩЕ ПРОСТОГО…
Жизнь какая-то показная.
Слов нет. Буквально немею.
Господи, как мало я знаю
и еще меньше умею!
Звезды считаю на штуки.
Не верю ни в были, ни в сказки.
Растут не оттуда руки.
Мозгам не хватает смазки.
Сомнениями обесценен,
разбиваю скрижали
одновременно - на сцене
и в зрительном зале.
Играю: актер и зритель,
герой и лихой сочинитель.
В одном лице - без наитий
и бредней наивных обитель.
Случается, проще простого,
вскричать пред лавиной столетий,
что нет ничего святого
на том или этом свете.
А позже, простив себе ересь
и слов никчемную груду,
глубинному чувству доверясь,
ждать откровения чудо…

ЕСЛИ Я КОГО-НИБУДЬ ЗАБУДУ
Тишина, как корка ледяная,
под которой зимняя река…
Вспоминаю или поминаю
всё, что память бережет пока.
Слова Богу, в ней немало люду.
Кто-то жив, иной свел с миром счет…
Если я кого-нибудь забуду,
тот тогда действительно умрет…

ПРОСТО ПРОТРИ ГЛАЗА
Просто глаза протер.
Пригляделся и понял,
прогорает костер,
искоркой на ладони.
Мечется огонек,
вспыхнувший в кои веки.
Откуда, мне невдомек,
живая душа в человеке?
Свое у нее житие.
Бывает, блеснет как слеза…
Чтобы увидеть ее,
просто протри глаза…

ЗНАКОМЫЙ ПРОПУСКАЮ ПОВОРОТ
Не в будущем, увы, а только в прошлом
смогу с самим собой продолжить спор.
Но самомненьем увлеченный пошлым,
я истины не знаю до сих пор…
Иду, со скрипом, мудрствуя лукаво,
знакомый пропускаю поворот.
Не надо мне налево иль направо.
И никакого смысла нет - вперед…

ЭКСКУРСИЯ,
 или МИМОЛЕТНЫЕ МЫСЛИ ПО ПОВОДУ
Обозреваю раз в сотый,
а может, и в тысячный раз
окрестные эти высоты,
торчащие как напоказ.
У каждого времени года
есть своя красота.
Не скупится природа,
знатные холит места.
Но глаз мой так избалован!
И притупился восторг.
Часто лишь слово со словом
ведут за истину торг.
Минувших времен зигзаги,
пустыни сплошной передел.
И то, что враги в полушаге,
берущие нас на прицел.
Что тут свое, что чужое…
Гадать - болит голова…
Прорастают межою
угасшие вдруг слова….

ПОПРОБУЙ, НЕ ДУМАЙ, ЗАБУДЬ…
Опять ты об этом. С закатом, рассветом,
с ночью и днем…
Торчишь с неизбежно дремучим ответом,
который в одном.
Не мучайся так - и смешно, и банально…
Себя повседневностью бодрой утешь.
Пора уже свыкнуться с мыслью кабальной -
найти в реальности брешь.
Пусть так не бывает, лишь с толку сбивает,
попробуй, не думай, забудь…
Как пуля, секунда летит роковая
еще одну душу задуть…

ХОТЕЛОСЬ УБЕЖАТЬ В ДРУГУЮ ЖИЗНЬ
…И вдруг страшней какой-нибудь чумы
представилась дорога мне недальняя,
и въедливо глядящая из тьмы
бездонная тоска провинциальная.
И скучных дней слепая череда,
потухших взглядов, скомканных стремлений,
и время, что уходит без следа,
как безнадежно поздний день осенний…
Хотелось убежать в другую жизнь.
И убежал. И жил - себе дороже.
Дорогами окольными кружил,
и иногда лез просто – вон из кожи…
Но вот сейчас, поддавшись смутным снам,
иль просто на бессонницу серчая,
по тем провинциальным временам,
чем дальше в лес, тем больше я скучаю…

Я ВСЁ ПОМНЮ…
Что-то вновь у меня не в порядке.
Так случилось - опять не срослось.
Вдруг, восставшие в старой тетрадке,
разбежались слова вкривь и вкось.
Имена, адреса, телефоны,
нервных строк угасающий пыл -
расплылись и гудят непреклонно,
что же ты нас совсем позабыл.
Я молчу, затаивши без срока
небывало щемящую грусть:
я все помню, да много ли проку?
Вряд ли я вам уже пригожусь…

И НЕЧЕГО СЕРЬЕЗНЫЙ ДЕЛАТЬ ВИД
Не стоит снова на судьбу пенять
за непреложность и обыкновенность,
как на волны угаснувшую пену,
иль женщину, которую понять
ты не сумел. Ну а себя – тем паче!
И нечего серьезный делать вид.
Наш мир для близоруких душ закрыт.
Наверно, лучше просто быть незрячим…

СИЛУЭТ ИЗДАЛИ
Застыл вдруг безутешно, выпукло…
Не жди, никто не позовет.
Ты словно заводная кукла,
в которой кончился завод.
Тучнеет небо в дремной пене.
Спит море в аллергии волн.
А ты стоишь в оцепенении,
как навсегда ушедший вон.
Здесь сумрак над тобой сутулится,
но окна от огней рябят.
Живет обычной жизнью улица.
Так, словно больше нет тебя…

ВСЁ ЧАЩЕ ДУМАЕТСЯ О РАСПЛАТЕ
Словно рассвет наступает прозрение.
Пусть всё сложилось - и так, и не так.
И краше, и даже обыкновеннее,
чем слово, уроненное второпях.

Сколько их было, по сути, лживых.
Невмоготу подчас их слушать.
Рожденных, конечно, не ради наживы,
а только чуть-чуть успокоить душу.

Ну, успокоил… Надолго ли хватит
обманчиво вкрадчивого успокоения?
Всё чаще думается о расплате.
Это и есть, наверно, прозрение.

НОВОСЕЛЬЕ
И не поймешь, где даль, где близь.
Мы здесь заблудимся едва ли.
Крест на крест улицы сошлись
и, оглядевшись, разбежались.
Бойницы дома стерегут
прочь уводящую дорогу.
И, внутренний смиряя гуд,
спешу теперь в мою берлогу.
Стоит громада этажей.
Как улей, полнится народом.
А я сомненьями уже
пресыщен словно горьким медом.
Зачем я здесь, не знаю сам.
Взгляд беззащитно окна лижет.
И прилипает к небесам,
которые отсюда ближе.

*  *  *
И на этом пути завершающем -
я по-прежнему начинающий.
Словно только вчера
прояснился за окнами
сумрак, временем сотканный,
смирно клочьями тающий,
как листва опадающий…
И я понял - пора.
Да, сначала!
Как свыше – веление…
Страх, сомнение и смятение.
И бессонная проба пера…

ТЫ ВСЁ МНЕ ВЗГЛЯДОМ РАССКАЖИ
Слов иссушающий падеж
мой слух пронзил как окрик мстительный…
Во мне винительный падеж
вновь покусился на творительный.
А дательный давно завял.
Родительный дерзит с предложным,
и с именительным завал -
замучил пафосом подложным.
Но что мне эти падежи!
Что мне слова и те, и эти?
Ты всё мне взглядом расскажи
иль просто - парой междометий…

УСЛЫШИШЬ ВДРУГ ТЫ ГОЛОС НЕЖНЫЙ
Да! Всё нормально. Если даже
и аномально. И не так.
Не ходишь ты на распродажи,
не пьешь таблетки натощак.
И никуда не поспеваешь.
Но никогда и не спешишь.
Устойчив словно дом на сваях,
И, словно праведник, пушист.
А в мире вечных возвращений
гудит, глобальная на слух,
бессмертная толпа мгновений,
как будто рой веселых мух…
Вчера, сегодня, завтра, впредь,
толстяк ты или доходяга,
фантазий пестрая ватага
не даст безвременно сопреть.
Плюс круговерть вопросов встречных,
и мрак законов безупречных,
 живой природы естество –
не пропадает ничего…
Да, нечего переживать,
и ветхих истин смысл жевать,
и думать, от усердья млея,
что завтра будешь ты мудрее…
Вдруг завтра разразится дождь
на нашей полосе прибрежной,
и сквозь туман, который сплошь,
тебя застигнет голос нежный…
И, прежде чем поблекнет тьма,
поймешь ты, что сошел с ума…


ВОПРОСЫ…
Толкуем мы за жизнь…
 Но так ли важен
истоптанных дорог зигзаг или облом?
Другое дело - что потом?
И много ли таких, кто был отважен,
идти рискнувших напролом?
Дерзающих ломать - судьбу иль стены,
свою или чужую жизнь…
Иль равнодушных, словно манекены,
обжившие уютно витражи?

НЫРЯЛЬЩИК
Не пойму я, что мне милее
и себе говорю притом:
коль себя сейчас пожалею,
не прощу себе это потом.
Словно камень, проросший из мели,
над водой, как укор, торчу.
По утрам что-то ветер мелит,
нерастраченных полон чувств.
Вот отсюда, будь посмелее,
можно лихо, да в донную твердь…
Я, конечно, себя пожалею,
а потом буду долго жалеть.

АВТОПОРТРЕТ ВАН ГОГА
Брови как лепестки подсолнуха.
А из-под невидимых век
смотрит светло, беззащитно, бессонно
жизнь доживающий человек.
Осталось ему немного совсем.
Время пружиной судорога сводит.
Роковые близятся тридцать семь.
И дни, и мазки уже на исходе.
Но светом полнится полотно.
Отблески неба на лицах и крышах.
Он выполнит все, что ему суждено.
И предначертано свыше…

ПОД ВЕЧЕР
Заходит солнце. Кто-то ходит
напротив, сумраком дыша.
Мой взгляд остановился вроде
на шраме от карандаша.
Я, помню, поперхнулся словом
и бросил. Сдался, промолчал.
Немым во мне взметнулось зовом
начало давнее начал…
Но так расплывчато, туманно.
И всё же был наверно толк -
в зигзаге памяти обманном
вдруг уловить былого ток.
Без боли. Не боясь удара.
Не сожалея, не винясь.
Но понимая, что недаром
душа на зов отозвалась…

ПРЕДУТРЕННИЙ СОН
…Застывшему на краю, выжатому, как мочало,
или задремавшему у чужого крыльца,
я нашептывал лихорадочно: начни сначала,
но только попробуй с другого конца…

…Или просто с конца. Сделай его началом,
промежуточным финишем, чем угодно еще.
А чтобы судьба снова не подкачала,
плюнь через левое, если сможешь, плечо…

…Я, впрочем, не знаю, стоит ли дразнить нечистую силу.
Хотя и чистая не так уж проста…
Застывшему на краю я что-то шепчу не в жилу.
Но и, как наяву, не могу разомкнуть уста…

ВИДЕНИЕ
Как быстро прошли нулевые!
Как будто промчался экспресс…
Еще мы немного живые,
включенные в долгий процесс.
Как время, летим без оглядки
и с веком почти наравне.
Но взятки не так уже гладки,
и память мутит в глубине.
Средь правых и средь виноватых
смешались и свой, и чужой…
Успели родиться солдаты
для новой войны мировой…

БЕЗОБЛАЧНОСТЬ
Слепят витражей зеркала
 словно слез самоцветы.
Спелое, как лоза,
солнце грузнеет светом.
Лучей виноградный сок
брызжет хмельно и тучно.
Еще с утра наутек
последняя смылась тучка.
Голову запрокинь.
Представь – во всём мире тихо.
Неба бездонна синь.
Сердца безмерна прихоть…

ЭТО ЛУЧШЕ, ЧЕМ НИЧЕГО…
Я и не думал, что на досуге чокнусь.
Надеялся, что уберегусь до самого-самого…
Бьют по одной щеке, подставляю другую щёку
ради какого-нибудь словечка дурманного.
Не хватает силенок собственные лелеять пороки,
до которых каждый нормальный человек охочий…
Что поделаешь, остается записаться в пророки
и что-то такое, что всем хочется, напророчить.
Это лучше, чем ничего, или молчать в тряпочку.
Потому и спешу домой, как правило, с нетерпением.
Приду, разоблачусь, на правую ногу надену тапочку,
а левой напишу…  это самое стихотворение…

ФАНТАЗИИ 
Разве смотреть в себя самого –
не значит смотреть в пропасть!
(«Так говорил Заратустра», Ф. Ницше)

В душе как в чулане. И душно, и пусто.
Лишь липких фантазий кусается страх.
Жжет мысль, что же скажет еще Заратустра
на узкой тропе в заповедных горах.
Угрюмая слева нависнет вершина.
А справа бездонной пропасти мрак
будет манить и грозить беспричинно,
и буду я думать, что сделал не так.
Иду не туда и ушел не оттуда,
где должен был быть и еще не бывал…
Он скажет: не жди ни признанья, ни чуда,
ты мне здесь не нужен, тебя я не звал.
Есть вещи, которые выше и ближе,
им трудно без боли довериться нам.
Но ты не гляди, что там сверху иль снизу.
Не верь миражам, пророкам и снам.
Ты свой придержи горячительный ропот,
уйми нетерпения сладкую дрожь.
Лишь в себя самого вглядись словно в пропасть -
и, может быть, мира безмерность поймешь…

СЕБЯ НЕ СПРАШИВАЮ СТРОГО
Я знаю прямо или косвенно,
забыв, что волноваться вредно,
что сам себе я дальний родственник,
а если честно, то и бедный.
Чем я живу и что я делаю,
себя не спрашиваю строго,
на что я жизнь потратил целую
и, может быть, еще немного…
Мечту заветную и жгучую
лишь изредка припоминаю.
Всегда - с оглядкой и по случаю,
лишь боль приходит головная…

ИСКУС ЕРЕСИ
Вновь сомнений разинута пасть,
раскрутилась смятения лопасть.
Легче просто упасть и пропасть,
провалиться в бездонную пропасть.
Чем вот так, на краю, у черты
вдруг поверить и в бога, и в черта,
лики вечной небесной четы
возродить в себе и исчёркать.
Я привычно завяз на мели.
Душу снова травлю спозаранку.
Искус ереси бродит, хмелит,
выворачивает наизнанку.

ТРАМВАЙ В ТЕЛЬ-АВИВЕ
Пошел трамвай… Ну и пошел
себе!  Сквозь города и веси.
Лишь небеса над ним, как шелк,
шуршат и ничего не весят.
Давай, садись! Не унывай!
Забудь, что ты с утра сердит.
Он ненасытен, наш трамвай,
вместителен как белый кит.
Раздразнит далью рельс пунктир.
А с улицы, через окошко,
в китовом чреве пассажир
глядится мелкою рыбешкой.

БЕЗ ВЕСТИ ПРОПАВШИЙ, КАФКА
(По мотивам)
Зябко, зыбко. Жидок мрак.
Вьются тени у перрона.
Глухо «кар», почти как «крах»,
врет залетная ворона.
Пробегает мальчик Карл
словно гонятся из лавки.
Ничего Карл не украл -
можно справиться у Кафки.
Просто без вести пропал
он в абсурдном мире этом.
Вязнет душная тропа
между сумраком и светом…

НЕ ВЕДАЮ, КУДА Я ЕДУ
Вопрос наивный и беспечный,
похож на бесполезный труд:
себя гоню я в душу вечно,
хотя меня нигде не ждут.
И вот никак понять не в силах,
за кем бегу, да и куда,
с моей одышкою бескрылой
перегоняю поезда,
изображаю непоседу,
готов обшарить целый свет…
Не ведаю, куда я еду,
но взял в один конец билет…

БУДУ ЛАЯТЬ НА ЛУНУ
Россыпь звезд, и воздух тих.
В ушах вянет старый стих.
Буду лаять на луну,
а иначе не усну.
У открытого окна
взгляд упал куда-то на…
На четвертом этаже…
Кто-то там не спит уже…
Иль, верней, еще не спит.
Видно, тоже с толку сбит…

НОЧНАЯ МЫСЛЬ
Чуток доброго смеха или черной тоски,
ходишь ты по земле белобрыс или сед,
для пространства и времени мы мотыльки.
Промелькнул и исчез, всем подобным вослед.
Связь времен никакой не скрепит настил.
Этой ночью я правду терпкую пью:
кто-то скверно и зло над людьми подшутил,
им позволив понять обреченность свою…

 КАПРИЧОС
«Сон разума рождает чудовищ» - офорт Ф. Гойи,
испанская пословица
 (По мотивам)
Явь кошмарная давит плечи.
Всему свое место и срок.
Но чтоб человека расчеловечить,
поставлен процесс на поток.
Мерещится доблестный лик из гранита.
Славен и наш каменный век!
Словно гробница вскрыта граница…
А за ней - уже что-то, что сверх…
Но сверх человека – нет человека.
Есть машина, несущая боль и смерть.
Добро, милосердие брошены в пекло,
душа не воскликнет – не сметь!
Спит разум. Чудовищ новая свора
 рождается в мраке времен.
Другая эпоха ждет приговора,
но продолжается сон…

СЕБЯ НАЙДУ И НЕ СКАЖУ НИ СЛОВА
Я вышел из себя. И не заметил.
Лишь позже стал соображать невнятно,
где оказался, на каком я свете
и как вернуться без проблем обратно.
Но скоро понял, это скучновато.
Жизнь вообще сводить не стоит к драме,
искать себя с гримасой виноватой,
идти к себе окольными путями…
И вдруг найти. Взгляд выловить колючий
в толпе, где каждый тоже что-то ищет,
надеясь на удачу или случай,
что выпадают одному из тыщи.
А впрочем, ладно. Ни к чему здесь торги.
Себя найду и не скажу ни слова.
Лишь дам понять, что вовсе не в восторге.
И разминусь с самим собою снова…

НОЧЬ ПРОШЛА…
Просыпается город как увалень неуклюжий.
Окна свисают с домов как виноградные грозди.
Рассветное солнце робко плещется в луже,
что от своих щедрот предрассветный оставил дождик.
Вот уж авто прокашлялось наискосок от подъезда.
Стала прозрачней стряхнувшая сумрак алея.
Идет человек с лицом, озаренным надеждой,
и кажется в мире тоже немного светлее…

 *  *  *
Всё смешалось в вязкое крошево.
Память – словно последняя пядь.
Смесь плохого или хорошего?
Как понять, разобраться, принять -
без пижонства, иллюзий, каприза…
Пусть здесь сотни подошв пылят,
как явление главного приза,
вспомню твой проникающий взгляд.

*  *  *
Лунный блеск прилипает к ресницам.
Тает мглистой ледышкой твой след.
Нет, не будешь ты больше мне сниться,
завернувшись в сиреневый плед.
Синий сумрак, как бред, насторожен
и - на загадки охоч.
Я страхов затор растаможил -
пусть катятся скопом и прочь.
Указатель маячит дорожный.
В отдалении смутный просвет.
Невозможное станет возможным…
А возможное вновь надоест…

ОСЕНЬ ВО МНЕ
Осень не в том, что происходит в природе.
Осень во мне – как некое действо творится.
Отцветет, опадет, встрепенется, забродит.
И взбодрит, и ужалит виденьем провидца.
И небритость лица серым снегом пригладит.
Отвернешься невольно, увидев свое отражение.
Но привыкнешь. Смиришься. Может быть, Бога ради…
Ощущая подспудно в душе непонятное жжение.

ТО, ЗА ЧТО ВЫ БОРОЛИСЬ
Стихи, навеянные посещением Дома ветеранов в Тель-Авиве
На стене ветераны ВОВ.
Разноликие фото…
Проглотил горстку слов,
словно ищу кого-то.
Этих людей уже нет
за редким, знать, исключением.
тот или этот свет –
для них не имеет значения.
Но не по этому случаю
прочь мысль гоню колючую.
Фотографии на стене
призрачно напоминают
об общей беде иль вине,
щемящей, как рана сквозная.
Ах, дорогие деды,
что осталось от вашей победы?
Вновь перекроены роли…
Всё в жизни иначе, чем в школе.
То, за что вы боролись,
внуки на то напоролись…

ЖИВЕМ МЫ НА ЗЕМЛЕ СВЯТОЙ
Сирен мутивший душу вой
сожмет узлом и не развяжется.
Мы все здесь на передовой,
а тыл у нас есть только вражеский.
Но зря враг липкий сеет страх.
От страха помирать нам некогда.
И отступать – пусть и на шаг,
нам просто незачем и некуда.
Здесь смыслы истины простой
и с будущим, и с прошлым связаны.
Живем мы на Земле Святой –
и этим всё, пожалуй, сказано…

*  *  *
Конечно, глупо клянчить дожди,
которых нет, но которые ждешь.
Но разве умнее просить – дождись,
ту, которая тоже как дождь.
Вдруг остановится на полпути
в каменном мареве полупустынь.
И не знаешь – или навстречу идти,
или просто себе наказать - остынь…

ИНСТИНКТ
…А романтические перлы
цветут себе, куда ни глянь.
И не стареющие стервы
привычно собирают дань.
Луна своим блестящим задом
дразнить готова и сиять.
И ничего менять не надо,
раз есть такая благодать.
Мельканье чьих-то бледных ножек
лишь померещится едва,
как вмиг от виртуальных рожек
седая вздрогнет голова…

ВНОВЬ ПРОЙДЕН БОЛЕВОЙ ПОРОГ
Войны чудовищный пролог -
разгул бездушного вампира…
Жизнь превращается в залог
несуществующего мира.
И в бездну жуткий путь пролег,
и превратилось в камень слово…
Возможно, хватит лишь на вдох
дыхания еще живого.
Всегда готовы на подлог
идеи сумрачной фанаты…
Их ненависти горький смог
безмерной требует расплаты.
Мир и иллюзий, и тревог
заложником стал дикой спеси…
Вновь пройден болевой порог,
да не согнутся наши плечи!
Разлук предчувствием продрог
наш мир, свой жребий принимая…
И шепчем мы: храни вас Бог,
любимых к сердцу прижимая.

МЫ ВСЕ ЖИВЕМ В ЧАДУ ТРЕВОГ
Привет, бездомные коты!
Приятно с вами быть на ты,
задворок серых постояльцы.
На вас народ глядит сквозь пальцы,
благожелательно весьма…
Вас не пугает ночи тьма.
Хотя, кто знает, в самом деле,
быть может, нервы на пределе,
поджаты шустрые хвосты
и очень хочется в кусты…
Да не забудет вас ваш бог.
Мы все живем в чаду тревог…
И нас, скажу, скрывая грусть,
Наш Бог не оставляет пусть…

*   *   *
Еще вчера рассветы и закаты
дни отмеряли с точностью отменной.
Война сместила сроки, мысли, даты
и стала явью - вдруг обыкновенной.
Снежинки тают страхов мимолетных,
а тени неуклюжи словно клячи…
Как скоро все и как бесповоротно
в подлунном мире сделалось иначе.
…Душа, печалясь, к небесам взлетела.
Ее земное опалило пламя…
Останется безжизненное тело
и вечно обжигающая память…

ПРИПОМНИЛОСЬ…
Прошатались ночь по степи.
Почернели тропинки как вены.
Торопи себя не торопи,
а шагов не взбодрить степенность.
Поглотила мир неба темь.
На глазах мгла повязкой застыла.
Я себя растерял между тем,
словно душу отдал для распила.
Может, всё и припомнилось зря -
как луна догнала автостопом,
осветила притоптанный злак,
что шнурком распластался по тропам.
Оглушенная лаем собак,
подплыла, не проснувшись, деревня.
Утро. Первыми натощак
нас встречать выходили деревья.

*  *  *
Я стал сентиментален и слезлив.
Чужая боль нередко бьет как током.
Боюсь я не проснуться ненароком.
Но, слава Богу, потихоньку жив.
Себя не опасаюсь потерять.
Как аллергия проступает дерзость.
А время жизнь мою муштрует: дескать,
ты не томи его, толкая вспять.
И я не обольщаюсь, глядя вверх.
Не ведая, когда остановиться…
Но остается жажда очевидца,
которую не утолить вовек…

ДРУЖЕСТВЕННЫЙ ОГОНЬ
Смысл жизни искорежен и поруган.
Знать, что-то не сошлось с судьбой самой…
Он целится в врага и попадает в друга,
и поражает воздух крик немой.
Я понимаю, в частности и в целом:
да, так, увы, бывает на войне…
Страна моя под вражеским прицелом,
и кто-то, может, в сердце метит мне.
Пусть нелюди злорадствуют отчаянно,
боль наша размывает берега…
Но я молюсь, чтоб как-нибудь случайно
собою друг не заслонил врага…

ПРОСЫПАЯСЬ…
Почему-то часто под утро
мир мне кажется лодочкой утлой…
Я один в сереющей мгле,
в океане иль на земле.
Никакого вдали просвета,
только время зовет к ответу,
прежде чем в этой тьме пойму
что к чему…  Или ни к чему…
Ох, уж эти житейские волны,
что кидают то в мор, то в войны,
то толкают в пропасть с горы…
Тихо сердце прошу - не сгори,
дай проснуться… Не за горами
утро. Бьется в оконной раме
худосочный, сонливый рассвет….
Надо жить, словно выбора нет…
Или выхода. Или входа…
Что ж, во всем виновата погода…

ЧЕРТА
Тетрадка – память. Есть листочки в клетку,
есть и в линейку. Рву все это в клочья.
Где сделал пропуск, где оставил метку
или лукаво вывел многоточие -
все прочь. Знать смысл уже не нужно
глав, оглавлений, сносок, пояснений.
Заглохнет хор сюсюканий натужных,
прекрасных, но изжеванных мгновений.
И наконец-то, сам себе в угоду,
пока хандра опять не раскачала,
я как-нибудь, хоть через пень-колоду,
начну себя возделывать сначала…

 *  *  *
Не просто день и ночь или мгновений рой -
изводит неизбежное прощание.
Как дерево, обросшее корой,
мы зарастаем коркой ожидания.
За слоем слой. По кругу швов распил…
Но это вряд ли годовые кольца.
А просто знак, что вот, душа не спит.
Ей больше ничего не остается,
как встречи ждать - предтечи всех разлук.
Что ж, скроен мир не по лекалу счастья.
Прощаемся не покладая рук,
еще не встретившись, готовимся прощаться…

В. Грабовскому
ВОСПОМИНАНИЙ ДОБРЫЙ ВДОХНОВИТЕЛЬ
Не узнаю, едва припоминаю
фрагменты улиц города родного.
Все видится так незнакомо, ново,
в душе вязь образов мерещится иная.
И все-таки он памяти потрафил
коллега славный, горних лет хранитель.
Воспоминаний добрый вдохновитель -
казнит разливом старых фотографий
 домов и лиц, эпохою потертых…
Я ощущаю судеб разноцветье…
И жизнь, что не по госту, не по росту,
а отголосок мнимого бессмертия…

ПРОСТО В ГОРОДЕ
Давно я не был ни в лесу, ни в поле.
Лишь город, словно сцена за кулисами,
передо мной. Край неба обездолен
просветом небоскребов, что похожи -
на ловко сопряженные макеты,
вписавшиеся в ретушь декорации.
И тут же люди с сумрачными лицами,
куда-то устремленные, быть может.
Иль впавшие по случаю в прострацию…
Кто вылепил всех этих манекенов,
немеющих в разноголосых кликах?
Кто здесь маньяк, а кто лишь так, с приветом…
Еще не факт, что не рванет вдруг где-то…
Безлико
зависнет занавес, завьются клубы дыма…
И, как юла, начнет вращаться сцена.
Но не зевай - иди-ка лучше мимо…
И не накличь беду.
Ведь всё обыкновенно…
Скрестились взгляды, вспыхнули картинки
видений уличных. Привычный отпечаток.
Как водится, сплошная мешанина,
слов непечатных, просто опечаток.
И путаницы букв – согласных и безгласных,
и образов – безобразно-прекрасных.
И прущая на красный свет машина…
А с неба провисают паутинки,
что заплутали в солнечных лучах
почти как ты совсем в простых вещах….

*  *  *
…Война еще не на пределе.
И трудно ожидать ответа,
когда же там, в конце туннеля,
мы проблески увидим света.

Надежда обросла корой.
Покрылась паутиной боли.
А враг - ходы разбоя роет
и дышит злобой из подполья.

Грозит огнем любая щель.
Покрылась шрамами планета…
Куда б ни вывел нас туннель,
в его конце не будет света…

*  *  *
На воде разбежались круги
и затихли, как их ни бывало…
Промывали друг другу мозги.
И, промыв, начинали сначала.
А потом разбрелись, кто куда…
Но себя временами морочим.
Как круги на воде, года –
затихают. И всё короче…

*  *  *
Так всё прошло. Но не забылось.
Лишь в щель какую-то забилось.
Сидит и больше ни гу-гу.
Что ж, сам припомнить я смогу -
себя и город тот далекий,
где вдруг беспомощные строки
помимо воли, наугад
в душе посеяли разлад.
И больше не было мороки.
И строки превратились в сроки.
Или, верней, в бессрочный бой,
естественно, с самим собой.
И сделалась душа пуста.
В ней поселилась немота.

 *  *  *
Картинки смутные рисуя,
обет даю не без труда,
что это имя больше всуе
не назову я никогда.
Вокруг да около блуждая,
спрямляя иль ломая путь,
лишь буду спрашивать: куда я?
И отвечать: куда-нибудь…
И нету разницы, пожалуй,
по глупости или к стыду,
то славный, то недобрый малый,
куда я все-таки дойду…

*  *  *
Быть похожим на непохожих -
еще хуже, чем на всех прочих
затерявшихся в жизни прохожих,
завсегдатаев разных обочин.
Подражание выстудит душу.
Будешь сохнуть от горькой жажды.
Не поймешь почему так душно,
и себя не узнаешь однажды,
Пусть неверные манят блики,
прокричу себе - рад стараться,
средь великих и средь безликих
я хочу лишь собой остаться…

*  *  *
Нет, не так уж всё смутно и плохо.
Время трогаю словно струну.
Не ругаю себя и эпоху.
Ни судьбу, ни друзей, ни страну.
Все что было и что не случилось,
каждый год, каждый день, каждый миг
сознаю как награду и милость
в череде обретений моих.

*  *  *
Говорят, что время лечит.
А по мне, наоборот.
То, как лямки, давит плечи,
 то, как ветер ветку, гнет…
Но смурной проходит вечер,
ночь, и утро настает.
Время лечит и калечит,
знать, всему есть свой черед.

*  *  *
Вредно мудрствовать лукаво.
Ну а если без лукавства,
как сказать, не ради славы,
вместо горького лекарства?
Впрочем, лучше не пытаться.
Явишь мудрости на грошик,
и вполне так может статься,
что она пилюль всех горше…

*  *  *
По городу проходишь, как по жизни.
Не думая, что так и жизнь проходит.
А если загрустишь, то слезки-слизни
рукою разотрешь и бодрый вроде…
Себя уверишь, что не завтра это
случится. И не в будущем году.
Успеешь до конца себя и света
зарифмовать любую ерунду.
Поделишься позывами своими
у орошенной плачами Стены,
на миг представишь - в Иерусалиме
ты ближе к небу. У моста-струны
усилятся духовные мотивы,
прикусишь язычок, вздохнешь учтиво,
и сквозь атеистическую спесь
пробьется мысль – да, в этом что-то есть…

*  *  *
Пока сердце бьется азартно и горячо
в круглосуточном ритме рабочем,
прошу тебя и себя – поживем еще.
Если получится, впрочем.
Хорошо по утрам. Росно дышит трава.
Вот-вот солнце в открытые окна брызнет.
Может быть, мы еще отыщем слова,
на которые нам не хватило всей жизни…

*  *   *
Есть жизнь такая. Но бывает круче.
Которая не хуже и не лучше,
ухабами дорог подстерегая,
напомнит, что она совсем другая.
Но если жизнь такая – не такая,
сомнениям полночным потакая,
я не пойму, чего душа канючит
и дергается словно от колючек.
Да, может быть, я просто избалован.
В себе копаюсь, как лопатой, словом.
И непонятно, что нарыть пытаюсь.
И, как на ровном месте - спотыкаюсь…

БЫЛОЕ – КАК ПЯТНО НА КАРТЕ
Случайно или не случайно,
не встречи горечь затая,
порой нелепо и отчаянно
гонюсь за смутным прошлым я.
Но не догнать, как птичью стаю.
Вот-вот, бывает, дотянусь,
но образ словно дымка тает
и тихой болью зреет грусть.
Всю жизнь в безудержном азарте
вперед глядеться я привык.
Былое же – пятно на карте
иль затонувший материк.
Студеных волн тоска немая,
Видений призрачных полет…
А я гляжу, не понимая,
кто и куда меня зовет.

*   *   *
Вечное возвращение.
Словно земли вращение
вкруг солнца или своей оси.
Впрочем, в небо взгляд не коси.
Ничего не имеет значения.
В бесконечной и скучной драме
миллиарды стали тенями,
изнемогающими от нетерпения
совершить возвращение…
Но нет дороги окрест.
Круг превращается в крест.
И неизбежно забвение…

НА ВСЯКИЙ СЛУЧАЙ
Свободный от лукавых грез,
ты рассуждаешь здраво:
нельзя назад глядеть всерьез -
там сладкая отрава.
Не оставляй в душе ты брешь,
возьми сто грамм украдкой,
и это самое заешь
несладкой шоколадкой…

*   *   *
В памяти мелькнут, визжа,
очертанья станций…
Лучше раньше уезжать,
чтоб вернуться раньше…
Понимаешь сквозь года,
выгибая зренье,
что ты едешь не туда
и -   без возвращенья.
Опоздал. Но для души
возведи в привычку -
каждый день себе пиши
пару строчек в личку…

А ВПРОЧЕМ…
Быть может, мы и вернемся. В какое-то время иное.
Но все вокруг будет не так, и люди не те.
Прошлое вдруг покажется занавесью сплошною.
Или черной дырой на неосязаемой высоте…
Мне будет что-то далекое припоминаться, сниться.
Но я буду думать, что это блажь или бред.
Лишь найденная случайно старых стихов страница
разбередит душу и наведет на след…

НА ВИДУ
Мне места нет средь дюжинных,
тем более - недюжинных.
В любой массовке доблестной
теряюсь я всегда.
Рать призраков контуженных,
рев голосов простуженных,
над нами оголенные провисли провода.
Здесь невозможно спрятаться
от сумрака натруженных,
и на века разбуженных
потусторонних глаз.
Живешь, хлопочешь, тешишься,
и вдруг над бездной свесишься
как будто напоказ…

НЕ БЕЗ НАМЕКА
Надо же так. Заветная выпала неудача.
Никудышный из меня вышел пророк.
Понадеялся, что скоро будет раздача,
но раздающие не пустили меня на порог.
Я гордо себе намекнул, что мне и не надо.
Пусть им больше достанется или всё даже.
А я обойдусь и изображу радость,
что ни в какой не участвую распродаже…
Смысл жизни давно мной на ус намотан.
Мне нравится всё делать наоборот.
Запутавшись на досуге в туманных намеках,
снова спешу назад, думая, что - вперед…

* * *
Старой книги страница
шелестит поутру.
Опоздал я родиться,
но в срок точный умру.
Я не знаю, что лучше.
Слов бессвязных парад
собираю до кучи
и кричу невпопад.
Может быть, прояснится
и дойдет как-нибудь
на раскрытой странице
первозданная суть.
Ляжет тяжесть на плечи,
тело выстудит дрожь…
Только станет ли легче,
если что-то поймешь…

У КОМПЬЮТЕРА
Я вновь ищу тебя.
 Пусть имя словят сети!
Быть может донесут намек, надежду, штрих…
Ведь ты еще живешь на нашем смутном свете
и что-то говоришь, и любишь в этот миг.
По свалке черных лет бездонным взглядом шарю,
в даль призрачных миров беспомощно скользя.
Каскады миражей, пунктиры полушарий…
И всюду - виртуальные друзья
да цифрового авторы контента…
И холод.  И кострищ остывшая зола.
Я вновь ищу тебя без всякого контекста.
Как зябко мне без твоего тепла…

*  *  *
Гудит в многоголосья гаме
гроза безудержной вражды.
Как будто пропасть под ногами,
и неизбежен знак беды.
А впрочем, он давно маячит.
Глаза мозолит и сердца.
Мы не умеем жить иначе…
Идем с начала ли, с конца -
всё меньше шансов для отсрочки…
С какой ни шли бы стороны,
окажемся в одной мы точке -
вины, абсурда и войны…

*  *  *
Вечер скомкан как старый лоскут.
 Фонарей сохнет тусклая ржа.
Бритвой фар авто полоснул.
Желтым жалом впился в глаза.
Всё прошло как прерывистый сон.
Словно шрамы блики огней.
Снова кто-то идет на обгон
за душой заблудшей своей.

ПРЕДСКАЗАНИЕ
Я что-то понял, но не очень много.
И горестным затмением влеком,
грозящий призрак Гога и Магога
вдруг ощутил как будто в горле ком.
Фантазий морок наплывает вязко.
Предчувствий привкус тяжко побороть…
А если явь ужаснее, чем сказка,
и опоздает на сей раз Господь?

*  *  *
Люди спят и звезды спят.
Лишь за мной следит одна.
В туче с головы до пят,
словно прячется она.
Сон гоню я и слова,
чуть дыша, ищу ответ:
это звездочка жива,
иль остался только свет?
Из неведомых миров
он несет мне добрый знак –
мол, будь счастлив и здоров,
если только знаешь как…

ЮБИЛЕЙНОЕ
Только вперед! -  Пожелал мне друг.
Но мне его не догнать.
Взгляд его зорок, шаг упруг.
И не пропала стать.
А у меня виноватый вид.
Я прожитых лет - мот.
Случается, он на меня поглядит
и только плечами пожмет.
Он думает, что я на время богат
и мой финиш забрезжил едва…
Я был бы с ним согласиться рад,
но год-то живу как два…

*  *  *
Всё забывается, теряется. Меркнет.
И повторяется, как в назидание -
жесты, слова, ожидание смерти,
дни рождения, вздохи разочарования.
Успокаиваю себя понемногу -
ты не один, не последний, не первый…
Еще в дороге? И слава Богу!
Иди себе и не трать зря нервы…

*  *  *
Как тих мой голос! Еле слышен
души несмелый шепоток.
Но кажется порой, что свыше
я чувствую прозренья ток.
Порыв внезапный убивает
притворство, фальшь и суету.
Но как-то быстро убывает
в забвение и пустоту.
И забываю я, где судьи,
кто снова не сдержал удар…
лишь помню истинно, как скуден
отпущенный мне Божий дар.

*  *  *
Гоню сомнений тусклые мгновения,
себя за малодушие кляня,
когда вдруг наплывает ощущение
вновь понапрасну прожитого дня…
Коварная крадется в душу истина,
как в море проступающая мель.
Что за манера, сетую я мысленно,
перед собою вечно ставить цель?
День ото дня все эти цели множатся…
А если взять и позабыть про них…
И просто жить, а прочее приложится,
конечно, если ты… не старый псих…

МОЗАИКА
А в небе облака, и все вразброд.
Я слышу скрежет - словно в ледоход.
Внизу бурлит тяжелая вода.
Но море не уходит никуда.
Взгляд мчит за горизонт и за межу.
Её я на глазок не разгляжу.
Но вдруг представлю дальний перелет.
Иль тот невероятный гололед,
когда так трудно было устоять,
и дыбилась земли любая пядь.
Запомнился мир хрупким неспроста.
Лишь позже обнажилась пустота.
В душе и прошлом. Да и в том, что впредь
придется и понять, и одолеть.
А в небе облака плывут, плывут…
И больше в край далекий не зовут.
Тускнеет обитания среда.
Но море не уходит никуда…

*  *  *
Отделилась от улицы тишина.
Тень от мглы отделилась мятежно.
Ты молчишь, безнадежно одна,
отделившись улыбкой снежной
от разлуки и серой тоски.
Ничего не осталось иного…
Отделились мосты от реки,
отделилось от смысла слово.
Словно все от себя в бегах.
От суда отделились судьи.
И на разных грустят берегах,
отделившись от памяти люди.
Слышу сердца клокочущий стук.
И, томясь в ожиданье рассвета,
день от ночи ползет как паук,
«да» от «нет» убегает с приветом,
а судьба - от тюрьмы и сумы…
Но привычно глядим без испуга,
как все мельче становимся мы
и все далее друг от друга…

 *  *  *
Душа закрыта. Словно ставень мгла
набросила слепящий свой покров.
И тишина, как снегом, замела
созвучия завядших слов.
Им без души не жить. Не передать
ни боль, ни трепет, ни восторг…
И я молчу, уставясь в никуда.
Давно поняв, что неуместен торг…

*  *  *
Всё привычно и обыкновенно.
Дождь, вечер, неба сумрачный пустырь.
И улочки переплелись смиренно,
и окна - словно чистые листы.
Смотрю…
Что мне фантазия навеет?
Иль женщины зовущий силуэт,
виденье, что придет из сказки фея,
или намек, что и просвета нет…

НЕ ОБОЛЬЩАЯСЬ
На фоне кратких финишных отсрочек
я буду рад, скрывая в горле ком,
остаться парой прозорливых строчек
и допотопной мудрости глотком…

ТАКОЙ ВОТ ЧЕЛОВЕК
Не наблюдатель и не страж,
мир обхожу я стороной…
Никто не скажет мне - ты наш.
Никто не бросит - ты чужой.
На фоне небо рвущих гроз
запрусь за каменной стеной,
мосток от грез и до угроз
сооружу к окну спиной.
И мыслей смутных буду впрок
брать череду на карандаш.
И слушать ветра говорок -
ты не чужой…
Но и не наш…

ЗА ТО…
…Да, оправдаться хочется -
за то, что живешь не так.
За несбывшиеся пророчества,
за совесть и за страх,
которые зря растрачены,
распылены по пустякам.
За то, что безверием схваченный
волю не дал кулакам.
И до сих пор горло
прошлого давит тьма.
А чужой и веселый город
сводит меня с ума…

С УЧЕТОМ СТАТИСТИЧЕСКОЙ ПОГРЕШНОСТИ
1.
Как ни противься, статистики подсчитали железно.
Их не обвинишь ни в предвзятости, ни в поспешности.
И спорить тоже, наверное, бесполезно,
даже с учетом статистической и прочей погрешности…
Какова цена победы иль поражения,
сколько ребят, молодых и красивых, не вернется домой,
вчера еще полных жизни, в удачу верящих и везение,
но уже обреченных – войной, статистикой и судьбой…
2.
Всё заранее вложено в числа, то жгучие, то бесстрастные.
Включая различные ЧП. И делать как будто нечего.
Призраки беды подстерегают нас разномастные.
И кто-то, хочешь не хочешь, не доживет до утра, а то и до вечера.
Как давно говорят, горшки обжигают не боги.
Но гнетут душу некоторые закономерности:
почему кто-то обязательно должен сойти с дороги,
оказавшись в нужное время и в нужном месте - для верности…

*  *  *
1.
Вспоминаются люди, которых давно уже нет.
Но иные в душе словно гнезда бессрочные свили.
И меня мучит искус - передать огонька иль привет,
засмеяться, обнять, удивиться - мы снова живые…
 2.
Забываются люди, которых давно уже нет.
Видно, съежилась память. Да и сердце, наверно, остыло.
мир тускнеет под грудой запаханных временем лет.
Тают лики ушедших, зарастают травой могилы…

*  *  *
Позабыв с самим собой раздоры,
пережив подвохи дат и вех,
через годы словно через горы
я ползу, и надо думать, вверх.
Шустрый или там не очень ловкий,
когда жутко близок скользкий пик,
даже не мечтаю о страховке,
словно по-другому не привык.
К этому всё сводится, пожалуй.
Выбора, по сути, просто нет.
Знойных лет клубятся перевалы,
где в обнимку тот и этот свет.
В сферы рока лучше не соваться.
Но томит мыслишка иногда -
как бы напоследок не сорваться…
И причем - неведомо куда…

*  *  *
Вот улочка - убежище мое,
дом приютившая, на всех ветрах стоящий.
Он в памяти почти как настоящий,
плывет из бытия в небытие.
Вписался дом на треть окна в асфальт.
Там сами по себе гуляют ноги.
Как будто бы не глядя, без дороги
куда-то в вечность бодро мельтешат.
А мне немного грустно и смешно.
Еще я не постигнул бездорожья.
И только, душу чуточку тревожа,
на улочку таращусь сквозь окно…
Сегодня лишь ее родной зову…
Не город, не страна та иль иная,
но улочка вот эта – проходная,
перед глазами словно наяву…

ПРИГОРОД
Как тихо здесь, бугристо и коряво
окраина неброская живет.
 И облако, похожее на рава,
сквозь небеса задумчиво плывет.
Вдали извивы окружной дороги.
Знать не хочу, куда ведет она.
Стою себе как будто на пороге,
за коим неизвестная страна…

СЛУЧАЙНАЯ ВСТРЕЧА…
Век прожили вкривь и врозь.
И не очень-то скучая…
Приходи на рюмку чая,
вспомним всё, что не сбылось,
не случилось, не срослось.
Никому не докучая,
в первый и в последний раз
вздрогнем, словно напоказ…

К ВЕЧЕРУ
Волна, кряхтя, песчаный берег лижет,
как будто понадежней ищет кров.
Скатился красный диск за ворох облаков…
Всё дальше ты, а может быть и ближе…
Я, впрочем, никаких не жду чудес,
без повода прямого беспокоясь.
Закат мигнет как уходящий поезд.
Глядишь - и дальний огонек исчез…

*  *  *
В душе обрывки выцветших картинок.
Лелею подступающую грусть.
А память мне из тусклых паутинок
изображает что-то наизусть.
Вот снова воскресила воскресенье.
Видение безжалостно старо -
как мама с бабушкой творят свое варенье,
и ждет из вишен целое ведро…

*  * *
Что ж, я не испытал смятенья высоты,
крутых зигзагов звездного каскада,
откуда трудно убежать в кусты
и можно только падать…
Свободного падения излет
на миг бы серость в сердце выжег.
И страха бы растаял желтый лед.
И стал бы явственней исход –
когда не обязательно - спастись и выжить…

*  *  *
Пока ночи не видно дна,
надергал лоскутки сна
из неба свисающей ткани.
Все жду, когда мрак канет
и с лица я сотру недосып
словно туман с окна,
чтоб взгляд в поднебесье влип,
где клубится голубизна.

*  *  *
Застрял я снова на витке
моей проснувшейся печали.
И строю замки на песке -
но получается едва ли.
Надежд наивных колдовство
иллюзий беспокойство множит.
Не остается ничего,
мир и сыпуч, и ненадежен…
Что ж, поддаваться не с руки,
от беззащитных истин млея…
И собираешь черепки,
и думаешь, что можно склеить…

НЕАДЕКВАТНОСТЬ
В свободном падении или парении,
едва обгоняя трескучее эхо,
пытаюсь от некоей скрыться я Ксении,
заляпанный комьями едкого смеха.
Сердце дрожит он невидимой стражи.
Где-то внутри приутих провокатор:
знает, хотя уже лыка не вяжет, -
в метле ее новой стоит навигатор.
В теле заранее душно и липко.
Страшно подумать, вымолвить жутко!
Схватит, сожмет, обдерет словно липку.
Вот уже скоро, через минутку,
милая, в цепких задушит объятиях,
выжмет и бросит как будто мочало…
В свободном падении, куда - без понятия,
но все же спешу, чтоб начать всё сначала…

СОМНЕНИЯ
Поеживаются стихи, неуклюжие, как руки с мороза.
Всё кажется, что не хватает им трепета, дыхания, лада.
Мерещится просто - нелепо-фальшивая поза,
стремишься не быть, а казаться. И что еще надо?
Но, скорее всего, я чего-то не понимаю.
Даже больше, чем это может быть в самом деле.
Сбиваюсь с ритма и сам себя донимаю,
и в словесной кружусь метели иль карусели

НА СВЕЖЕМ ВОЗДУХЕ
Издали мерещится нестойко
лужа, море с синим козырьком.
За дорогой стройка и помойка,
и старуха с хрупким ходунком.
Чаек беспокойная семейка
гонит прочь рассеянную тень.
Я сижу на выцветшей скамейке.
Горизонт лиловый как сирень.
 Облака прерывисто зависли,
придавая прелесть небесам.
Где-то там мои блуждают мысли,
но о чем еще не знаю сам…

НАИВНЫЕ МЫСЛИ
Всё больше героев…
Как будто излишек
 к этому часу подросших мальчишек,
которые вдруг по зову и без
уходят навечно под своды небес.
 Не оглянуться и не вернуться…
А мы остаемся…
Не смея проснуться
без мысли, что в мире всё более пусто.
И зреет в душе тоскливое чувство:
чем больше героев, тем время гаже.
Фатальная жизней идет распродажа…
Что дальше?
Придет тишина как награда?
Да,
хочется верить…
Или не надо?
Ведь мир наш прекрасный во всей своей шири
словно замерз под свисающей гирею.
Он говорит очень славно о мире,
но мира всё нет, лишь порой перемирия…

*  *  *
У каждого есть собственная веха.
Но понять не хватит жизни всей -
человек ли мера всех вещей,
или вещи - мера человека.
Может быть, он то, что пьет и ест.
Или то, что сам и чтит, и любит…
Что его спасет или погубит -
спорить никогда не надоест.
Но сейчас для благости души,
глядя то налево, то направо,
говорю себе я – не спеши,
впереди одна лишь переправа…

*  *  *
Надоело лелеять тело.
Беспокоиться надоело.
Из положенного предела
мне едва ли осталось полдела.
Подвести кое в чем итоги -
смесь из горестей и забав,
оглянуться на полдороге
и понять, где я был неправ…

СКОРОСТНОЙ ЛИФТ
Словно в сети - мы в лифт
неуклюжей набились рыбешкой.
Вниз, как будто на слив,
собрались, оробевши немножко.
Ни к чему здесь кураж,
слово, брошенное неловко.
Нулевой ждет этаж,
 у всех одна остановка.
Но все бодрые, вот,
никакого не помнят лиха.
Каждый знает – уйдет,
даже без команды на выход…

*  *  *
Мыслей беспорядочная свора
снова словно сорвалась с цепи.
В страхе я кричу – держите вора
и шепчу бесстрашно – отцепись…
Знаешь ведь, что рвется там, где тонко.
 Позабудь кого с ума свела.
Притворись голодной собачонкой
и замри у барского стола…

*  *  *
Слово одежки скинет,
о всяком забудется вздоре,
душа в наболевшей стыни
хоть раз да узрит в корень.

И наготы застыдится,
света - первичной сути.
Как без нулей единица,
дорожный знак на распутье.

Когда спадают покровы,
смутно в душе почему-то.
Нагое хочется слово
от глаз посторонних закутать…

СОПРИКОСНОВЕНИЕ
Мир залитый то солнцем, то смогом,
что мне, в сущности, все равно.
Я стою за его порогом
и смотрю - немое кино.

Что ужимки безгласные значат,
не пойму без словесных прикрас…
Маски смеха, гримасы плача
так бывают похожи подчас.

Но, играя глазами, губами,
хрупкой тайны мятежный исход
вдруг взрывается под небесами
и звучит как последний аккорд.

Словно вдох, заключающий выдох,
озаренный закатным лучом…
Я стою и боюсь себя выдать,
притворившись, что вновь ни при чем…

*  *  *
Как страшно пережить…
Как грустно не дожить…
Застрять на вираже
меж летом и зимой,
остаться на меже
пустынной и немой…
Все, что неповторимо,
мучительно, ранимо,
уже не будет мной…

НА РЫНКЕ
Вдруг вспоминаю беспричинно
я кошельков большую порку…
Базарный день. Наш Днепр былинный
с утра стремится на Озерку.

Торгуемся не покладая рук,
прилавки как плоты на мелководье.
Есть в этом деле доктора наук,
хотя и недоучки тоже бродят…

Я из таких. Из тех, кто дважды платит.
Хоть и горчит во мне слеза скупая,
но забывая про нее некстати,
кота в мешке нередко покупаю…

И ЧЬИ-ТО ПРОСТУПАЛИ СРОКИ…
Я встал сегодня рано-рано.
Еще висела в клочьях тьма.
Но ныли будущие раны,
и жажда суховеем жгла.
Тревог угасшая сирена
 дробила эхом тишину.
Очередной, обыкновенный
день, продолжающий войну
уже клубился на востоке,
дурным предчувствием томим.
И чьи-то проступали сроки,
еще неведомы живым.
И неспособное на жалость,
шло время, разгоняя тень.
А солнце, словно сердце, сжалось
и к серой туче скорбно жалось,
придерживая новый день…

*  *  *
Самый доблестный приз
за троянские спрятал он стены.
Но не парься, Парис,
всё равно отнимут Елену.
Превратишься ты в прах,
будет воля богов непреклонна.
А Елена в веках
не померкнет - навечно мадонна.
Всех прекрасней жена
не останется без героя…
На разор отдана,
проклянет тебя Троя…
Мир с Олимпа видней.
Тех, кто выжил, не дали в обиду.
С «Илиады» Эней
пересел, погодя, в «Энеиду».
Пусть проходят века,
связь времен проступает незримо.
Вещих греков рука
осенила цезарей Рима…

НЕ ВСТРЕЧА
Та женщина, которая проходит, не обернувшись, поступью небрежной -
как птица, что ныряет в облака и дразнит, возвращаясь недотрогой,
и вновь взлетает…  Женщина была одновременно нежной и мятежной.
И так нередко свой спрямляла путь, что звался он нехоженой дорогой.

Да, иногда она казалась птицей, которая ныряет в облака
и исчезает словно навсегда. И жалит память болью неизбежной,
не встречей и не расставаньем тоже, а просто так - разлукой на века
и веяньем иной какой-то жизни, быть может, бескорыстно бесполезной.

Но не понять, зачем произошла та роковая, глупая не встреча.
И женщина прошла, не обернувшись. И все так изначально не случилось
и не сбылось. А тело тяжелело, и, душу изнуряя и калеча,
бессонной ночью, ожидая утро, надеялось на встречу как на милость…

Та женщина, которая прошла сквозь вашу жизнь, не ведала об этом.
Но ничего бы и не изменилось в устройстве бытия, судьбы и мира,
когда б она узнала, что вы есть, и каждой клеточкой - ее согреты светом.
Вы в это время тоже шли к не встрече. Как, впрочем, тьма людей, идущих мимо

единственно возможного исхода. И, разминувшись, бьется в тупиках
то лбом, то сердцем. И на перекрестке, обратный спутав путь с необратимым,
смиряется, слегка перебесившись, не веря, что осталась в дураках.
Идут привычно и живут прилично. Доверившись вещам несовместимым…
 И запросто витают в облаках…

*  *  *
Конечно, это тяжкий труд,
а может и напрасный -
ждать робко, что тебя поймут
в какой-то миг прекрасный…

Скорей, из памяти сотрут
не очень беспокоясь…
Но, полюбив напрасный труд,
вновь ввяжешься ты в поиск.

Найдешь слова, что душу жгут,
средь кучки неприличных.
Которые то там, то тут
ты пользовал привычно.

Себя уверишь ты, что крут,
и вновь пойдешь по кругу.
Но все бессовестно сочтут,
что смел ты с перепугу.

Пребудут засуха и дождь,
находки и пропажи…
Когда же сам себя поймешь,
то виду не покажешь…

*  *  *
О чем еще писать, как не о грусти,
которая чем далее, тем гуще.
Обманчива как скрытая трясина,
привычна как обычная рутина.
О чем грущу, я толком сам не знаю.
И лишь предполагаю осторожно,
что где-то там мерцает жизнь иная…
Но это не наверно, а возможно…

НОЧНОЙ ЭТЮД
Всё прошло, ничего уже нет…
Мысль старее, чем ветхий завет…
Жив еще прошлогодний смех
и разделанный под орех
смутных дней первородный грех.
Старый пляж как запретный плод.
И песок вновь стучит в висок,
и мгновений сыпучий след,
как на все вопросы ответ.
Словно в шрамах небесный свод,
бесконечно глубок иль высок.
Надо только разок посметь
в эту глубь запрокинуть сеть
и понять, сколько звезд волна
загребет невзначай со дна…

*  *  *
В смуту мыслей ввергает старость…
Всё, что было, или - что есть,
и на донышке чуть осталось -
превратилось в гремучую смесь.
С этим, впрочем, легко смириться,
убеждаю себя намедни.
Надо верить лишь в небылицу:
ты не первый и не последний…

*  *  *
…А может быть, по-прежнему Шехина
пытается нас наскрести по крохам -
из забытья, беспамятства и сплина,
рассеянных по странам и эпохам.
Живущими не так и не иначе.
И смутно из тысячелетней бездны
суть выловив, что ничего не значат
бездомные, безбожные надежды.
И мнимое не согревает братство.
И мечется душа подбитой птицей.
Исход из одного в другое рабство
в свободу не способен воплотиться.
И вот в тумане трепета и страха
вдруг проступает небом осиянная,
как будто возрожденная из праха
Шехина - словно грамота охранная…
Он видит всё. Поэтому мы живы.
Безмерен путь - из вечности и плена,
как моря неуемные приливы,
не ведая забвения и тлена…

ВРЕМЯ МОЁ
Дни ожиданием приторным жутки,
душные ночи горчат в промежутке…
Перебираю фантазий тряпьё,
ветхое словно время мое.
Время – не в смысле век и эпоха.
Там всё обычно, почти без подвоха.
Время мое это что-то внутри.
То, что со мной не спит до зари.
И исчезнет вместе со мной
словно свет за бетонной стеной.
Что бы ни делал, как ни шустрил,
время мое – беспрерывный распил
свыше подаренных зим или лет.
Я и не спорю. Ведь выхода нет…

*  *  *
Часто тянет к неведомым, смутным началам.
Когда вселенная землю как в люльке качала.
И планета, словно строптивый ребенок,
лавой плача мир оглушала спросонок.
Просыпалась и снова дышала неровно, чуть-чуть.
И не знала своей судьбы миллиард темных лет,
пока Некто, подумав, решил, что довольно тянуть
и выставил жизни комочек на солнечный свет…

*   *   *
Всё тяжелее засыпать.
Видениями засыпать
себя как будто снегом,
глушить далеким эхом,
не горевать, а согревать
беззлобным тихим смехом…
И просыпаться все трудней,
и думать об исходе дней.
Иль вообще не думать…
Но не смотреть угрюмо
на мир, простертый за окном,
и перевернутый верх дном -
 с улыбкой непритворной,
или с гримасой скорбной…

*  *  *
Зарево Судного дня… Поблекло, ушло куда-то.
Я не успел понять. Запомнить, запечатлеть.
То ли рассвет запоздал. То ль уже отблеск заката
по глазам резанул словно по сердцу плеть.
Что-то опять не сошлось – исподтишка мысль мучит.
Жизнь состоит из ссуд, у времени взятых взаймы.
Собираешь долги, складываешь до кучи,
всё норовишь урвать кусочек света у тьмы.
Судный распустится день – в целую жизнь длиною.
Сначала и не поймешь, где в свет проникает мгла.
Пока один на один не остаешься с той виною,
что, как гигантская тень, на душу твою легла.

ОТЗОВИСЬ, ДИРЕКТОР ШКОЛЫ
Пусть летит или ползет
наше время роковое,
 на второй останусь год,
раз урока не усвоил.
Я согласен, я хочу
повторить его по новой,
не хватило мне чуть-чуть,
вроде буковки для слова.
Всё готов пройти опять
и займусь зубрежкой стойко.
Коль не вытяну на пять,
успокоюсь скромной тройкой.
Разомкну сомнений брешь,
повод сочиню веселый…
Ну так Ты меня утешь!
Отзовись, Директор школы…


*  *  *
Жизнь точно на весах.
Растоптаны границы.
От гроз на небесах
шарахаются птицы.
Бескрылый рвет металл
и воздух, и терпение.
И душу измотал
мрак светопреставления.
На разных берегах-
всё вроде бы иное.
Но как похож он, страх,
распаханный войною…

АВАРИЯ
Душа в душу, рот в рот,
глаза в глаза…
Еще один поворот,
и мысль спрячется за-
пелену тумана,
дождем яда грозя,
за –
 крутизну обмана,
если иначе нельзя.
В крайнем случае,
когда некуда деться,
самое лучшее -
сердце к сердцу,
а потом уже –
 губы в губы.
Всё равно
что-то да   сгубит…
Но!
Затравленно мечется
боли комок.
То, что это не лечится,
еще невдомек…


ВСЁ ЕЩЁ ВПЕРЕДИ
Будут войны и мор, удача и блеск,
откровения, вздор, пустыня и лес,
лабиринты разлук, озарений и слез…
Будет замкнутый круг, будут сполохи гроз.
 Будет города мрак, перепиленный сук,
 одиночества шлак, предутренний стук.
Незакрытая дверь, будет искус – потерь…
Всё еще впереди. Не дойдешь, но иди…

Четверть века всего отмотал календарь.
Двадцать первый – в пути. Ты за ним приударь.
Как еще он далек - темный двадцать второй,
на крутом вираже временном, за горой
долгих яростных лет век маячит во мгле,
но уже есть просвет, родились на земле
миллионы людей, их сердец слышен гуд,
что столетия грань, увидав, перейдут.

И быть может однажды, проснется у них
самых первых видений расплывчатый миг.
И в глазах промелькнет, как живой, без прикрас,
образ ясный кого-то из нынешних нас.
…Утро, светлая рань, как обычно, спеша,
ты за руку ведешь своего малыша…
Продолжается жизнь, все еще впереди.
Ну давай, не грусти. Улыбнись и иди…

*  *  *
Устаешь и от войн, и от их ожидания.
От предчувствий, обманчивой тишины.
От притворства и непонимания,
что, быть может, и наши часы сочтены.
Говорим по привычке: «Спокойной ночи»,
зная, что ночь вряд ли будет спокойной.
Говорим: «Добрый день», но верим не очень,
ведь этим днем не кончаются войны…

*  *  *
Не стоит ни язвить, ни жалить
за не случившееся что-то.
Выдавливать не стоит жалость,
сводить с собой и миром счеты.
И истин прописных резину
жевать или тянуть не стоит.
И, наудачу рот разинув, -
искать решение простое
из тех - глаз режущих и пестрых…
Да!  Не суди себя ты строго.
Свали всё на болезни роста –
вдруг подрастешь еще немного…

*  *  *
Пред собой притворяясь сильным,
в меру мудрым, чуток совестливым,
 не к березам тянусь и осинам,
а к вещающим мир оливам.
Все, скажу, меняется в жизни.
Обещают мне мысли-клоны,
что немеркнущим светом брызнет
чудо веточки вечнозеленой.
Озарит и душу, и тело.
И мозгам что-то перепадет…
Но вот…  птичка с ветки взлетела,
упорхнула в будущий год…

*  *  *
Так судьба безрассудно резвится,
оголяя сердца и нервы…
Вновь зовет война резервистов,
словно жизнь у них есть в резерве.
Мысли мечутся как на качелях,
зла бессонница на рассвете…
Боль во все проникает щели,
и предчувствие время метит…

ПЕРЕД СНОМ
Я выхожу. Чванливый день померк.
Пустынна улица, в асфальт втянулись тени,
как в плечи голова. Завял в гортани смех
и стал похож на всхлип в одном из превращений.
В другом - я сделался подобием себя.
Притворства ретушь стер и приторных фантазий.
И на душу навешал всех собак.
И кое-что еще смутил и напроказил.
Как он неотразим мой виртуальный грех!
Беспомощен, убог и лицемерен…
И, прошлое разделав под орех,
себе же вру, совсем как сивый мерин…

*  *  *
Отрываю от сердца мгновения.
Расплатиться спешу за товарища -
то ли временем, то ли безвременьем
без причины боюсь затовариться.
Ни к чему мне чужое и лишнее,
без личины и без призвания.
Чем безличнее, тем отличнее
неизбежное наказание…

*  *  *
Право, не знаю, логика есть ли
в том, что нередко и не без труда,
я вообще не стою на месте,
но и, увы, не иду никуда.
Делаю вид, что спешу куда-то,
 хлипкий меня нагоняет страх.
И вот убегаю прочь - по канату,
да не ногами, а на руках.
И остается ушами лишь хлопать.
Как удержаться, понять не могу.
Сверху и снизу - канава иль пропасть…
Где я? – кричу. Но в ответ ни гу-гу...

ТРЕВОГА ПОД УТРО
Этажей разбрелись виражи.
Полон дом кутерьмы бессонной.
Срезы счастья, удачи, лжи
превратились в пирог слоенный.
Я в пути, на распутье, вне
тупика беззащитных комнат.
Я в спасительной глубине
расколдован, распят и скомкан.
Оглушает сирены спазм.
стало липкой пустышкой тело.
Тишина на милость сдалась,
снизу улица запустела.
Неба скол словно цифра сто.
Заслонился дырявой тучей…
Как с чужого плеча пальто -
ожидание мглы колючей…

ВСЁ ПОВТОРЯТЕСЯ
Куда ни посмотришь - тускнеют вожди.
Сплошное вокруг мелководье.
Но память унылую ты не труди -
пусть просто фантазии бродят.
Забудь про завалы корыстных преград,
створ правды на время распахнут.
 Мифических стало поменьше наград,
легенды протухли и пахнут.
Но полчища слов вновь зовут на убой.
Ложь с правдой впритирку маячит…
И хвост кое-кто четко держит трубой,
с другими играют как в мячик.
Одних на три буквы послали опять.
А прочих - на пять и ноль целых.
Что делать?
Утрись и катись себе вспять.
Но только в разумных пределах…

ЖИТЬЕ-БЫТЬЕ
Как таракашка в пироге
и мушка из компота,
квартирка наша буквой «ге»
напоминает что-то.
В ней шкаф торчит. Да и кровать.
И даже мыслям тесно.
Но всё, что некуда девать,
себе находит место…
Зато вид неба - просто крут.
И солнце шарит в нише.
А моря голубой лоскут
дрожит за дальней крышей…

*  *  *
И кладбище состарилось уже.
Былых времен заметно расточительство!
Нет больше места здесь для ПМЖ,
и не найдешь вид временный на жительство.
Забвения пробилась седина.
Прощение похоже на прощание.
Но близких проступают имена.
И, как живое, чувствуешь дыхание…

*  *   *
Я в зауми серебряного века
пытаюсь разобрать, где свет, где тьма
Но, как ни напрягаю глаз и веко,
мне моего не достает ума.
Так хочется в созвездьях звуков хлестких
найти свой путь и высших смыслов гроздь!
Но наша жизнь – сплошные перекрестки,
и ты идешь с самим собою врозь.

*  *  *
Мое тело все чаще без меня самовольно по городу бродит.
Иногда вообще - мы расходимся в разные стороны света.
Или можем случайно столкнуться при хорошей погоде
и разойтись равнодушно, и не видеться целое лето.
Я предчувствую, что однажды оно затеряется в уличной давке
и заблудится в бесконечном, непреходящем, крикливом потоке,
где колючие взгляды люди бросают друг в друга как томагавки
и, утершись, дальше идут, про корни забыв и истоки.
 Впрочем, если и так, это каждого личное дело.
Ну а я посижу спокойно у моря - на скамейке с облупленной краской.
Никого не судя, в том числе и видавшее виды - мое обветшавшее тело.
Просто взгляд отведу и прикроюсь - беспечальной и благостной маской…

ДАВНО РАСПАЛАСЬ СВЯЗЬ ВРЕМЕН
Размыла память плач и смех.
Ни капли не вернешь.
Как будто прошлогодний снег
или вчерашний дождь.
Остались на задворках снов
бездушные слова.
Из ниоткуда жалкий зов
доносится едва.
Их вспоминать какой резон
и оживлять молвой?
Давно распалась связь времен,
я сам себе чужой.
Затоптан стыд, и страх, и след.
Надежна пленка шор…
И все ж былого жалит свет
и бьет в глаза в упор.

*  *  *
Вчерашний день вновь гонится за мной.
И в сумерках таится сине-ранних,
картинкой дразнит непереводной,
исподтишка догадкой глупой ранит.
Что всё не так. А как – не говорит.
Мол, догадайся, есть, наверно, опыт…
И я кручусь, бывает, до зари,
в ночной бессвязный вслушиваясь шепот.
Внушающий – людей не насмеши…
Откуда он, понять - себе дороже -
из космоса, из тайников души?
Что в принципе почти одно и тоже.

*  *  *
Ночь снова все на свете исковеркала.
Смотри в туман или в себя смотри,
где неба занавешенное зеркало
и словно жилки проблески зари.
Да, тьма пройдет, рассеется, развеется.
Прольется утро, озарит Восток.
И тот, кто просто дышит и надеется,
неведомый вдруг ощутит восторг…

ПРОЦЕСС
Перечеркнуть строку, себя перечеркнуть
и мир, что за спиной, – мол, не с тобой случилось.
В былое - словно в небо пальцем ткнуть
и память растерзать, вдруг впавшую в немилость.
По мелочам присочинить опять.
Наворотить. Впихнуть, как тяжесть, в душу
и что-нибудь в конце концов понять.
И вновь перечеркнуть. И всё порушить…

СЕГОДНЯ
Мир вздрогнул за спиной, назад уже ни шагу.
Герой ты или трус. Давай вперед! Вперед!
Беги или ползи, в любую передрягу,
и просто знай – подходит твой черед.
Покой не выдается на поруки.
Вновь грохот распинает тишину,
у давнишних солдат созрели внуки
и заступили на свою войну.
Которая опять бесповоротно
вломилась в жизнь. И больше не игра.
И в бой зовет - повзводно и поротно,
сегодня - из туманного вчера.
А завтра, может, не случится даже.
Ты честно не уловишь этот миг,
который память и язык развяжет
и превратится в вечность для живых.
И в образ мимолетно незабытый.
Как призрак, что зовет и в ночь, и прочь.
Пусть кто-то скажет – мы с эпохой квиты.
Но, осторожно, - время не порочь…

ЭПИГРАММА НА СЕБЯ
Возможно, я уже не настоящий.
Уж слишком отрезвленный и бурчащий,
не стоящий и в стороне стоящий…
И кутаюсь, как в ветер леденящий,
в день ото дня ветшающее тело.
Но здравого не ведая предела,
на белый свет взираю очумело,
и все ж твержу: нет, мне не надоело…

*  *  *
Душа как на ветру дрожит,
когда, не близко уезжая,
былую провожаешь жизнь,
что не ахти, но не чужая,
в бездонном растворилась сне
так безнадежно быстротечна,
как будто молния в окне
и, ослепивший, поезд встречный.

*  *  *
Несносна первая любовь
той обреченностью таинственной,
что, уходя в небытие,
потом покажется единственной.
На всю оставшуюся жизнь.
А остальное – лишь подмена,
повторы или миражи,
и прочее - одновременно…

*  *  *
Вдруг ниспадают сны
с привкусом высшего смысла,
смесью стыда и вины,
что все так нелепо вышло.
Чей это выбор был?
Боль ввинчивается в висок.
Мыслей морская зыбь
ржавый грызет песок…

*  *  *
Встану около шести.
Утро задержу в горсти.
А потом, раз вновь не спится,
выпушу в окно как птицу -
на свободу, в добрый час,
вслед за словом без прикрас,
что запало на рассвете
в мою душу словно в сети…

*  *  *
Жизнь - не любовь и не вражда.
И не метания субъектов.
Она лишь взрывов череда
и смена световых эффектов.
Да, Бог! Причина и исток.
Но не пастух людского стада.
Он все пустил на самотек,
нажав на кнопку - там, где надо.
Пока не кончится завод,
ты в жизни не ищи изъяна.
А кто Всевышнего зовет,
знай: всё и так идет по плану…

*  *  *
Часы стоят или спешат.
Иль будят нерешительно.
А время, как воды ушат,
вдруг падает стремительно.
Оно не по часам идет -
назад, по кругу и вперед,
не зная - про пророчества
и как кому-то хочется…

БЕЗ…
Бездна – это пространство без дна,
 вширь и вглубь – без границ.
Задыхающаяся от немоты тишина,
безголосая и крутая, ведущая только вниз.
Это жизнь без души, в тупике, без полночной свечи.
Без тепла, без тебя, если даже просто молчишь.

Без –
это наша среда обитания.
Непреодолимый рубеж.
Вся жизнь проходит с каким-нибудь без,
которое самый лукавый бес
в миражах мироздания.

Без…
Это - как кислородное голодание…
Как бессрочное заточение - без свидания.
Вечное, безнадежное ожидание…
Без пробуждения - мрак оглушающих снов.
И червоточина слов,
затаивших безрассудно бессудное – без.
И пожаром обглоданный лес…
В эти без
я словно в трясину однажды залез –
 без наркоза, прощения, оправдания…

*  *  *
Проклевываются юбилеи
рождения или смерти…
Не расслабляйтесь, смелее
умиления пыль умерьте!
Складываются годовщины
в беспамятных лет ступени.
И нет никакой причины
бояться мелькнувшей тени…
Но вдруг и пронзят, и ужалят
жизни чужой реалии.
Восхищение, жалость…
И прочее. И так далее.
И, может быть, просто зависть
к тому, кто испил до дна,
чьей гениальности завязь
проснулась от вещего сна…

У ОКНА
Изжеванная даль ползет в окно.
Мысль упорхнула вдруг на полуслове.
Невольно думаешь, как все усложнено -
задача есть, но вроде без условий…
Попробуй же решение найти.
Но не спеши с надуманным ответом…
Да, можно жить, быть с истиной на ты,
ее цены не ведая при этом,
себя не мучать в данный миг и впрок,
и помнить: всё в подлунном мире было.
В окно вползает серой дали клок,
мысль смутная мелькнула и остыла…

ВМЕСТЕ
Окажусь на знакомой обочине.
Вдруг проявятся лица из мрака.
Увяжусь за другими, за прочими,
перемазанный ретушью страха.
Хорошо, коль никто не мешает,
когда нет неоплатного долга,
а дорога, как жизнь, большая
и идти еще можно долго…
Столбовая моя обочина!
Я в толпе сам себе предоставлен.
Лишь под ноги смотрю озабоченно,
кто-то там из-за пазухи камень
в спешке выронил ненароком…
Что ж, споткнуться дело привычное.
Тормознуть и почти без упрека
вспомнить слово совсем неприличное.
Не смотреть на другую сторону.
Мир камней никогда не кончается.
Здесь беда и удача поровну.
Впрочем, как у кого получается…

*  *  *
Иногда бывает грустно.
Без намека и причины.
Переменчивое чувство
ищет повод для почина.
Сердце бурю учинило,
раскачалось в такт прибою.
Кто-то выплеснул чернила
в небо серо-голубое.
В фонари вцепился вечер
и разгладил мрака складки,
кто-то дальний звезды мечет
в установленном порядке.
Где-то там они сгорают,
или прячутся с рассветом.
Небо без конца и края…
Написать бы мне об этом…
Грустно, Господи, так грустно!
Только что мне звезды эти?
На душе темно и пусто.
За окном скребется ветер,
тьма становится все гуще.
Он, как гость незваный, ныне
вдруг навеял мысль о сущем,
моря всхлип и жар пустыни…

БЕСПОЛЕЗНЫЕ СОВЕТЫ
Без судьбы и биографии
обойтись вполне возможно.
Знать начатки географии,
умничать, но осторожно.
Не скакать через дорогу.
Не являть собой невежду.
Не дерзить напрасно Богу
и соседу по подъезду.
Разбираться в медицине,
чтить рецепт от всех болезней
да про то, что в моде ныне,
здоровее и полезней.
Будет бедность иль богатство -
не копи смурные дни,
всем, чем можешь, поступаться
не спеши, но не тяни…
Соблюдай девиз, короче,
путь бесславный завершая -
каждый бесится как хочет
и другому не мешает…

ВЕЧЕРНЯЯ ПРОГУЛКА
От ворот на один поворот
ты себя, осерчав, поволок
к тупику, без просвета, впритык.
Успокоился и притих…
За углом врет парадная медь,
но себя обесточил ты. Впредь
не услышишь ни труб, ни фанфар.
Только блеск угасающих фар
на мгновенье обратно вернет
на один поворот от ворот…

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ
Не соблюсти маломальских приличий…
Дорога в трясину сбегает с понтом.
Всюду граница иль приграничье -
в душе, и на небе, и за горизонтом.
Ни прислониться, ни отдышаться.
В сговоре правят время с пространством.
С этой упряжкой, фатально бесстрашно
странствуем в поисках постоянства.
И, из себя выходя как из транса,
видим в тупик уводящую хорду,
и, словно с поезда, сходим с дистанции,
 и к финишу тянемся пешим ходом.
…Успев еще вспомнить грохот вокзала
и чувство, как сердце от боли немеет…
Но то, что ты мне тогда не сказала,
уже значения не имеет…

ИЗДАЛЕКА…
Попрощался с друзьями, с вещами.
И умчался в новую жизнь.
Мысли смутные навещали,
Сам себе говорил - держись…
А потом замелькали годы.
Память времени скомкал обвал.
Но в душе, словно призрак, бродит
город, где я давно не бывал...
Помню улицы, лица, аллеи…
Тесен мир, что бурлит во мне.
Там мальчишки уже повзрослели.
И сейчас они на войне…

* * *
Всё смешнее слово мечта…
Хотя нет ничего в нем смешного,
колет мне глаза неспроста
это вроде хорошее слово.
Прикоснуться к нему боюсь.
Вдруг проклюнется смех сквозь слезы.
Липкой памяти долгий груз
вновь заставит юлить и ерзать,
как затоптанная межа
на не мной покоренных склонах…
Не пойму, куда мне убежать
от фантазий неутоленных…

*  *  * 
И завтра будет день, и послезавтра.
Я думаю об этом без азарта
и внутреннего жаркого огня.
Да, будет день…
 Но, может, без меня.
Всё также будет. Утро и надежда.
И женщина, что вышла из подъезда
и вскорости исчезла за углом.
Ей ветер с моря помахал крылом…
А кто-то, беззащитный и бескрылый,
на будущее сберегает силы.
И не спешит. Боясь всё вновь опошлить.
Он знает – завтра будет день и после…

*  *  *
Представляю - словно комнату мебелью обставляю.
После лет трехсот небытия навожу порядок.
За стеной ласкает слух музыка собачьего лая,
до которой и в той жизни я весьма был падок.
Возвратился через тернии - со звезд на землю.
Сижу и латаю обветшавшее тело подручным средством.
Время от времени подкрепляюсь мензуркой зелья,
и никак не пойму, где теперь у меня душа и сердце.
Возможно, обронил, когда назад добирался экспрессом.
Но, может быть, Тот, Отпускающий, в залог себе оставил,
чтобы не очень паниковал я, увлеченный процессом,
который когда-то звался игрой без правил.
Ладно, что тут гадать, как-нибудь обойдусь. На досуге
оглянусь, разберусь, что тут ново, а что знакомо.
И, надеюсь, не поперхнусь от славной мысли в испуге,
что против лома по-прежнему нет приема…

*  *  *
Сдулись как шарики летучие очертания облаков.
Небо словно решилось на очень смелое декольте.
И обнажило сквозь бездну световых лет и веков
россыпи самоцветов, слепящих глаза в темноте.

Время - прозреть, опрокинуть взгляд вглубь времен.
На звездное море накинуть, как сеть, согревающий плед,
Выбрать свой Млечный путь и идти под раскованный звон
обживающих мир и пространство окрестных планет…

БУДУЩЕЕ, ФРАГМЕНТЫ
В жизнь играем как в шахматы – в цейтноте и блиц.
Превращаемся постепенно в полчища самоубийц.
Расщепляем атом и душу - до ядра, до черной дыры,
куда однажды провалимся навсегда и без всякой игры.
Откуда нас не вытащит ни искусственный интеллект,
ни какой-то другой еще неизвестный проект,
созидающий нечто среднее от обезьяны до муравья.
Или просто навоз, где навечно исчезнет понятие Я.
И возникнет другая, но новая, непохожая, чудная жизнь.
Так что смело, Homo sapiens, под колеса прогресса ложись…

ЧТО-ТО ВРОДЕ ВЕРЛИБРА
Иду по жизни как бы мимо жизни.
 Хоть и живу, как думаю, по правде и природе.
Но то, что жизни, в сущности, не знаю,
я понял лишь недавно, на ее исходе,
как первый шаг в процессе узнавания.
А на второй уже не хватит духу,
времени и просто тела,
чтобы последнюю перешагнуть черту…

Но, может быть, не стоит расслабляться,
и глупо так разоблачаться тоже,
писать о том, что сам не до конца постиг…
Да и неблагодарное это дело.
Люди ждут откровений,
а ты им преподносишь тупики…

Впрочем, кто-то вздохнет с облегчением:
мол, я не один такой.
Но и не дурак, чтобы признаваться во всем,
как этот беззастенчивый поэт…

ВСЁ, ВСЁ ЗДЕСЬ ПРЕХОДЯЩЕ
Настоящее время – это, в сущности, глыба льда.
Которая норовит выскользнуть прямо из рук.
Чуть зевнешь, и ладонь обжигает стыда борозда,
а душу разит почти невероятный испуг.
Всё, всё здесь преходяще. И не будет еще.
Тающие мгновения не остановить, не удержать.
И неважно кто и когда предъявляет счет,
и способен ли ты, не дрожать, хотеть и дерзать.
Время прошедшее жизнь обращает вспять,
перемешав правду и ложь, памяти хлипкой назло.
А будущее всегда далеко, его не достичь, не понять.
Ты себя гонишь в душу, а тело - судорогой свело…

ВАРИАНТ ЧЕЛОВЕКА
Не преуспел ни в чем и не поспел.
Остался недозревшим и зеленым.
Не попадал под руку и в прицел.
К дурным привычкам не казался склонным.
Так серой мышкой жил в своей норе.
И дотянул до лет весьма солидных.
Сейчас он часто плачет на заре.
Ему за что-то стыдно и обидно…

УТРО ФИЛОСОФА
В словесном дергаюсь экстазе.
И всё еще не одолел
бред эпидемии фантазий
и малых, но бесславных дел.
Как трудно жить без видной стати,
в плену у помыслов чужих!
И думать, как всегда, некстати,
 о грозных судьбах мировых.
О бедах разных континентов,
о разрушении основ…
И что к текущему моменту
все меньше на земле слонов.
А может быть и попугаев,
и крокодилов, и макак.
Да, многое меня пугает,
ведь я философ как-никак.
Но, оклемавшись худо-бедно,
прочь мысли скользкие гоню.
 Жить вообще на свете вредно…
Но это ясно и коню.

ЭДВАРД МУНК, КАРТИНА «КРИК»
Земли и неба вечная грызня…
Сквозь времени туманный лик -
спаси меня, спаси, спаси меня -
пронзает воздух безутешный крик.
Мне кажется, порой, что это я.
И крик исторгнут прямо из души.
Здесь на мосту у края бытия,
пожалуй, больше некуда спешить.
Мир оглушен, издерган, потрясен.
Взгляд пропадает в сполохах огня.
И голос словно разрывает сон -
пойми меня, пойми, пойми меня…
А в небе перламутровый овал
пульсирует как будто в венах кровь.
Но крик лицо льдом ужаса сковал.
Перед глазами вечности покров.
И черной обреченностью дразня,
от страха заплетается язык -
спаси меня, найди, пойми меня -
немой над миром зависает крик.
А время давит слепо словно рок.
И никаких уже не видит вех,
нелепо, безнадежно одинок,
кричащий в неизбежность человек…

ВСПЯТЬ
Иду назад по шпалам старых мыслей.
Встречаю позабытых и недобрых
знакомых, что в тираж однажды вышли,
пропали на извилистых дорогах.
И вот теперь их призрачные тени
меня как будто догоняют снова.
И угрожают мглой перерождений,
и надо мною властвовать готовы.
Былое возвращается по кругу,
в ухабах время как кардиограмма.
Себя я в острый загоняю угол.
Нет выхода. Ни в сторону, ни прямо…

*  *  *
Мое тело все чаще без меня самовольно по городу бродит.
Иногда вообще - мы расходимся в разные стороны света.
Или можем случайно столкнуться при хорошей погоде
и разойтись равнодушно, и не видеться целое лето.
Я предчувствую, что однажды оно затеряется в уличной давке
и заблудится в бесконечном, непреходящем, крикливом потоке,
где колючие взгляды люди бросают друг в друга как томагавки
и, утершись, дальше идут, про корни забыв и истоки.
Впрочем, если и так, это каждого личное дело.
Ну а я посижу спокойно у моря - на скамейке с облупленной краской.
Никого не судя, в том числе и видавшее виды - мое обветшавшее тело.
Просто взгляд отведу и прикроюсь - беспечальной и благостной маской…

*  *  *
С чувством прерывистой лени я
иногда пытаюсь понять:
что мы за поколение,
 вперед идем или вспять?
Иль тоже - из тех же, потерянных,
разворошенных войной,
что накатывает безвременьем,
и бьет - волна за волной?
Не гаснет в глазах отчаянье,
взят каждый из нас под прицел.
И никогда не кончается
судеб людских передел…
Но, может, попытка не пытка,
и свет пробьется сквозь тьму?
Этот вопрос на засыпку
задаю лишь себе одному…

КАК ОБЫЧНО
Ворох дел весь день нас носит
то с напрягом, то беспечно.
День всегда короче ночи.
Он проходит быстротечно.
За собой не поспеваешь,
за событиями - тоже.
Ну а то, что забываешь,
то тебе всего дороже.
Ночь же беспросветно длится.
Падает как будто в бездну
смутных мыслей вереница
о порушенных надеждах… 

2025
Отмотал век наш первую четверть.
Время словно пошло под откос.
Подточили всеядные черви
вроде мощный вначале колосс.
Он недолго и бодр был, и молод.
Сохранил лишь воинственный пыл
и войной на эпохи расколот,
все надежды похоронил.
Неподвластная разуму сила,
едкий мрак мир бездумно грызет…
Вдруг покажется - всё уже было
и известно на годы вперед.
Не уверен я – так ли на деле,
Но кто знает, что там, за углом…
Ведь врагов ряды не поредели,
кто-то снова спешит напролом…

ВОЗРАСТ
Всё почему-то одно на уме
в возрасте определенном.
Словно блуждаешь слепо во тьме 
не проснувшимся или сонным.
Как маяки мерцают огни.
Близкое рядом с далеким.
Перемешались ночи и дни.
Твои обозначились сроки.
И череду исчезающих лиц
на старом припомнив фото,
ловишь своих приближенье границ,
вновь не досчитавшись кого-то…

 *  *  *
Знакомое жалит чувство.
Без края седеет синь.
Пустыня – от слова пусто
 или от слова стынь?
Но это же не пустыня!
Это моя вина,
что никогда не остынет,
которая, как волна,
издалека накатит,
прошлое вороша.
И словно замерзший кратер
будет моя душа.

*  *  *
Зима играет с нами в поддавки.
Я из автобусной вылупливаюсь давки
на свежий воздух. Словно бородавки
на лужах возникают пузырьки.
Январский дождь. Небесно-бледнолицый.
И ветер…  Без особого усилья
рвет зонт из рук, который резв как птица,
стремится прочь и распускает крылья,
и больше не годится никуда.
И как глаза слезятся сверху окна.
И где-то свет далекий как звезда…
Но мне-то что, я продолжаю мокнуть.
Я думаю: сейчас уже, вот-вот
пробьется солнце из-за тучи рваной,
в мгновенье ослепит и позовет
согреться на Земле Обетованной…

*   *   *
Кощунствую безмолвно, про себя.
Но не горжусь. И даже боязливо.
Вязанку тусклых мыслей теребя,
не жажду озарения прилива.
Всё может быть, твержу в который раз.
И веруя и снова разуверясь,
лишь скромненько, совсем не напоказ
затасканную повторяю ересь…

*   *   *
Гнездится тоска от виска до виска,
вьется тропой в холмах из песка,
протоптанная в минувшем,
казалось, давно уснувшем.
Мне снова сосновый мерещится лес,
 Самара, я в речку тенистую влез
и сдуру почти что уверен:
все водовороты переживу,
с течением слажу и переплыву
на дальний таинственный берег…

*  *  *
Вчерашний день вновь гонится за мной.
И в сумерках таится сине-ранних,
картинкой дразнит непереводной,
исподтишка догадкой глупой ранит.
Что всё не так. А как – не говорит.
Мол, догадайся, есть, наверно, опыт…
И я кручусь, бывает, до зари,
в ночной бессвязный вслушиваясь шепот.
Внушающий – людей не насмеши…
Откуда он, понять себе дороже -
из космоса, из тайников души?
Что в принципе почти одно и тоже…

*  *  *
Слова бездушные когда-то
вдруг оживают, мучат, жгут.
Момент – и точка невозврата,
как затянувший горло жгут.
Всё объяснимо и понятно.
Ты не один. Ты - как всегда.
Не знающие путь обратный,
уходят в сумрак поезда.
Забрезжит огонек далекий,
покроется туманной ржой,
как ненаписанные строки
о жизни, ставшей вдруг чужой.

ИЗ НИЧЕГО ПРЕВРАЩАЕМСЯ В НЕЧТО
Ледяной человек Эци – это мумия человека эпохи медного века, найденная в 1991 году в Тирольских Альпах, возраст которой составляет около 5300 лет.
(Из интернета)
Из ничего превращаемся в нечто,
и часто кажется, что навечно.
Но час пробьет – и до одного
превращаемся вновь в ничего…
Иль что-то все-таки остается -
там, в глубине временного колодца?
Тысячелетия минут, века -
и твоя вдруг засветится ДНК…
Найдут, назовут ледяным человеком.
Или железным, иль деревянным.
И будут держать тебя, словно в клетке,
в колбе какой-то с названием странным.
И будет твой облик с яркой наклейки
на мир незнакомый таращиться нервно.
И даже требовать: ну-ка, налей-ка,
я уже словно живой, наверно…
Будешь ты умные речи слушать,
из каких, мол, времен, был ли жизнью довольный.
Но если они в твою влезут душу,
ты сразу почувствуешь, как это больно…

ОДНАЖДЫ ДОМА, ПОД НАСТРОЕНИЕ
 …Живу так себе под зонтиком смога,
дышу из пустыни пробившейся пылью,
море где-то гудит недотрогой,
тешусь какой-то бессмысленной былью…
Мир из окна - непонятный и плоский -
стадо авто и безликих строений,
редких фигурок живые наброски
режут дорогу в одном направлении.
Это, конечно, совсем не проблема.
Пошлю-ка всё на…
И без всякой мороки.
Буду лучше читать Моэма.
Или Ибсена да Сорокина…

*  *  *
Душные мысли как гири висят.
Истина прежних иллюзий нелепа.
Скинуть бы с плеч этак лет пятьдесят.
И сначала начать, но не так чтобы слепо…
Впрочем, я сам над собою смеюсь.
В том смысле, что чья бы корова мычала…
Иллюзий фальшивых останется груз,
сколько бы раз я ни начал сначала.

 *  *  *
Мир серой пургой заснежен.
Ползучее оцепенение…
Но на цирковом манеже
особое представление.
Восторг не скрывают клоны.
Строят друг другу глазки.
А заводила клоун -
в урода развязной маске…
Помощник его проворный
лукавит из-за колонны.
Умелый такой коверный,
не скупится на поклоны…
Так, может быть, постепенно,
но верно и неуклонно,
превращается мир в арену,
где клоуны правят и клоны…

ОТЧУЖДЕНИЕ В КОНЦЕ ДНЯ
Я не знаю этих людей имена.
Этих деревьев не помню названия.
Этих звезд мне неведома тишина -
оглушительная как расстояние
даже до ближайшей из них.
Как и до прохожего, которому можно просто протянуть руку.
Но я пройду мимо, втянув голову в воротник,
на бесстрастном лице изобразив скуку.
Или гримасу, имитирующую независимость и недоверие -
к улице в паутине вечерних огней, к перекрестку, к грохоту автострады.
Пройду - мимо людей и звезд. Мимо деревьев,
делая вид, что мне ничего больше не надо,
и я все прочее вообще не ставлю во грош,
хотя это просто во мне - умеренная паранойя
или притворство и беспардонная ложь…
И еще что-то похожее на такое…

*  *  *
Мысли залетные, не мимолетные.
Как перелетные птицы.
Черна под крылом пучина рвотная,
но стая, знай себе, мчится.
Надеется встретить скалистый остров,
какую ни есть, а сушу.
И прежде, чем снова взлететь, просто
успокоить немного душу…

*  *  *
Боюсь открытого окна
 и грядущей пустоты -
словно выпит мир до дна,
где внизу один лишь ты.
Распростерт и молчалив.
Давит сумрак тишины.
А вдали морской прилив
и крыло седой волны…
Но отсюда не видна
безмятежная волна,
у раскрытого окна
ночь бездонна и черна….

*  *  *
Словно поле, прорастившее колосья,
мир охвачен вихрем грез живых.
Душу ворожит многоголосье -
боль, благая весть, щемящий стих…
Где-то там твоя сокрыта ниша.
Но ты разобраться не сумел…
Трудно сокровенное услышать
в ворохе случайных слов и дел…

 *  *  *
И вот опять десятое число…
И так всю жизнь – одни и те же числа.
Мне кажется, что что-то здесь не чисто
и кто-то это делает назло.
Я путаюсь. Я не пойму, к чему
нужны приколы этих повторений,
смешения прерывистых мгновений,
в сплошную превращенных кутерьму.
Как хочется стереть календари,
не знать про будни, праздники и даты
и не встречать с улыбкой виноватой
видения заката и зари…
Но вот опять – какое-то число…
Меня уже достали эти числа!
Одно вдруг незаметно подошло,
другое, потоптавшись, тихо вышло…
Но почему, я не пойму никак,
 я так живу - от времени в бегах?

*  * *
Что от бездарной млеть тоски,
которая гнетет и губит?
Пусть стынут гиблые пески -
строений глыбы вгрызлись в глуби.
Везде своя есть даль и цель,
пласты удачи, боли, сплина…
Но вяжущую душу цепь
так редко удается скинуть…

НЕНАУЧНАЯ ФАНТАСТИКА
Американские парламентарии призывают Конгресс вмешаться в ситуацию с массовой потерей рабочих мест из-за бурного развития технологий искусственного интеллекта. По их словам, автоматизация грозит масштабным вытеснением людей с их позиций.
(Из интернета)
У меня настроение сегодня словно мороз по коже…
Ужален я мыслью почти что вещественной -
искусственный интеллект и тому похожее
однажды просто задавят естественный.
Не остановишь каток прогресса.
Он уже потихоньку, а то и резво, утюжит -
объективно и без особого интереса
тех, кто ему не очень полезен и нужен.
Пока это смотрится как-то привычно и безобидно.
Люди становятся лишними, происходит оптимизация.
Но петля затягивается, и это только начало, видно,
а все побочные соображения можно слить в канализацию.
Однажды человечество превратится в бездумный придаток машин,
 которые сами сумеют - плодиться, размножаться, решать, думать.
По своему образу и подобия создадут бога, который один и един,
и будет жизнь – без потрясений, драм, вздохов, ахов и лишнего шума…

*  *  *
Пишу стихи корявые,
не умные, но здравые -
без звезд, луны, прибоя
и нервных встреч с тобою.
Я слушаю вполуха
души наивный сюр.
Без всякой силы духа
жую я слов сумбур.
И оклемавшись только,
и сам себя дразня,
понять пытаюсь толком,
что вышло у меня.
И думаю украдкой,
сминая мыслей рой,
не так всё, может, гадко,
как кажется порой.

 *  *   *
Вдруг вздрагиваем – так и по тревоге.
И смутное мерещится кино,
что третья мировая – на пороге,
и пережить ее не суждено…
Сменить ли многоточие на точку:
мол, ясно всё, и что слова жевать?
Надежда есть, но только на отсрочку,
чему же быть, того не миновать.
Не избежать и непомерной платы,
и смертный зной не изведут дожди.
Свой звездный час ждет пробужденный атом,
и свирепеют в бункере вожди…

*  *  *
Жизнь - это сон…
Что ж, я не против.
Бывает, ночью сплю и днем
во временном круговороте
и в липком мареве сплошном.
То сладко, то кошмарно спится.
Как будто попадаешь в ад.
Маячат босховские лица
и меркнут звезды невпопад.
И вся в колдобинах дорога
ведет по кругу или вспять…
А я опять не верю в бога…
Мне снится, что я должен спать,
и что никак не высыпаюсь,
и злой бессоннице вослед
бесславно время коротаю…
И безнадежно жду рассвет.

*  *  *
Я там, где гроз извилистые пляски
и каждый шорох за душу берет.
Где время лица обращает в маски,
а память - иногда наоборот.
Где не могу забыть или забыться.
Как на посту бессменный часовой,
смотрю на мир я взглядом очевидца,
но сам себе – как памятник живой.
Видений перепуганная стая
вдруг закружит и унесется ввысь…
я там, где боль внезапно прорастает,
ее потом на всю хватает жизнь…

МАЛО ЛИ ЧЕГО…
Хочется написать ни о чем.
Думать хочется ни о ком.
Отодвинуть себя плечом,
о себе повздыхать тайком,
мысли слипшиеся дробя
на мгновения и узлы…
Коль обидеть, так только себя
и не верить, что люди злы.
Да и сам ты совсем не такой,
можешь тронуться невзначай…
Помаши же себе рукой
и увидеться пообещай.

*  *  *
Опоздал в пираты и солдаты.
И одно прибавил к одному.
Позже снова опоздал куда-то.
А куда, уже и не пойму.
Может быть на проходящий поезд,
на паром, телегу, самолет…
Впрочем, я давно не беспокоюсь,
позабыв, куда меня несет…

*  *  *
Без искуса и названия,
обет потрясая молчания,
в прошлое я названивал
нелепо, смеясь, и отчаянно.
Искал как мечту, которую
однажды навек прозевал
И словно бы помощь скорую
бессмысленно вызывал.
Но вызовы были ложные
и вроде уже не мои.
Погасли гудки тревожные
где-то в небытии…

ПРИЛИВ
Как нож в брюшину, в море мыс
вдруг сдуру врезался азартно.
И вот готов на компромисс,
чтоб не пришлось грести обратно.
Скалистый высунув язык,
земля без задних ног бежала
пока ее порыв не сник,
и сжался мыс как будто жало.
А ветер небо раскачал
и черных туч развеял хворость.
Заплакал кто-то сгоряча
и вспыхнул сердцем словно хворост.
Он вкус свободы ощутил
и словно вырвался из плена.
И тихо присмирел прилив,
и стало море по колено

*  *  *
В зарослях мыслей нелепо колючих
прикрылась от времени правда нагая.
Больше не хочется революций,
и эволюции тоже пугают.
Грядут перемены - как гибели рупор.
Истину прячет приличия маска.
Но снова история катит по трупам,
очередная зреет развязка.
Только не знаю, что это значит.
Глупо, конечно, рядиться в изгои.
В жизни выходит всё как-то иначе.
Сначала одно, а потом и другое…

*  *  *
По ухабам слезливой мечтательности
пробираюсь к себе.
Состояние несостоятельности -
словно метка в судьбе.
Как бы просто плохая в отметка
за самый любимый предмет,
или потертая этикетка -
от вещи, которой нет.

*  *  *
На обратном том пути
ничего не спутать.
Души и сердца пусты,
ослабели путы,
растянулись поводки,
взгляд сквозь мрак вознесся…
Скопом, наперегонки
лезут под колеса
тени прошлого из мглы,
превратившись в братство.
Все, что в жизни не смогли,
это их богатство.
Память стерла имена,
забелила лица,
из тебя и из меня
цедит небылицы.
Словно что-то впрок и впредь
пригодиться может,
чтобы вновь пересмотреть,
выдать подороже,
и примерить на глазок,
сколько там осталось,
и себя еще разок
успокоить малость.

*  *  *
Бессонница – это не только без сна
ночь напролет.
Это жгучая тишина
и бескрайнего севера лед.
Это тело в пространстве,
где не водится больше души.
И где мечутся мысли странные
в завалах безбожной глуши.
Где без правил игра.
Но ты себе шепчешь – держись.
Ведь прожить до утра –
все равно, что еще одну жизнь…


СТИХИ РАЗНЫХ ЛЕТ

 *  *  *
Два лебедя, как два вопроса,
на бледной скатерти пруда.
Посмотришь - всё легко и просто:
земля и небо, и вода.
И лебедь белый с черным рядом,
как два вопроса: мгла и свет.
И мне на них ответить надо!
А у меня ответа нет...
В закатных бликах и рассветных,
и в ночь, и на распутье дня
конвой вопросов безответных
всю жизнь преследует меня.


*  *  *
Вновь дня одноактная пьеса.
В ней множество разных ролей.
Есть роли и конных, и пеших,
и нищих, и королей.
И каждому хочется сольный
исполнить какой-нибудь трюк,
и ходит статист недовольный,
по городу делая крюк.
Он хочет играть, как он хочет.
От рук он отбился совсем.
Он, может быть, точно схлопочет
в какой-то из массовых сцен.
Среди городских декораций
бесславно он тратит свой пыл.
Он в грёзах своих деклараций
про все наставленья забыл.
Живет он, смешной и неловкий,
участник обычной массовки.
Где каждый делает вид,
что он-то и есть индивид.

*  *  *
Вникаем в жизнь серьезно и усердно.
Объемно всё теперь - от аэродромов до клоак.
Но человеческое сердце
осталось в человеческий кулак.

 *  *  *
Лес хрупок, ломок словно хворост.
Еще не одолел он хворость
После пожара и зимы.
Но солнце бьет из-за спины,
и бледные мазки этюда
уже предполагают чудо.
Синь разъедает полотно.
Как мир вместить в прямоугольник,
не изломав, не сделав больно?
Кому такое суждено?

*  *  *
Мне всегда тоскливо на вокзалах.
Мне напоминают поезда,
что в далеком городе осталась
мной неразделенная беда.

И сейчас туда, тоскуя дымно,
трогается старый паровоз.
В прошлое, как будто бы по минам,
в прошлое, как будто под откос.

Только я неспешен и спокоен.
Лишь в душе моей живет едва
что-то непонятное такое,
что не выливается в слова.

Что не ворошу, держу под спудом.
Память словно бледная звезда.
Тихий свет струится ниоткуда,
поезда уходят в никуда.

*  *  *
Гудят дожди весны.
В апреле, но из марта.
Как старые штаны,
вновь улица измята.
Свинцово за окном,
и холодно, и серо.
Как-будто бы верх дном
над нами туча села.
Вплелись дождя шумы
в клубок с шумами всеми.
Живем без солнца мы,
но в солнечной системе.

*  *  *
Короче дни. И жизни срок короче.
И думаешь некстати о былом.
Припоминая, словно, между прочим,
что время возвращаться в отчий дом.
Уже ты больше не торопишь зимы.
Уже ты знаешь: свой всему черед.
Как поезда бегут кануны мимо.
И не поймешь, назад или вперед.
А память подступает, как трясина.
Чуть зазевался - провалился вмиг...
Идем по лесу. Звонкий голос сына,
как маячок в скитаниях моих.
Кипит вода у дальнего утеса.
На гребне сопки солнечный отсвет.
Мой мальчик снова задает вопросы.
А у меня на все один ответ...

*  *   *
Где-то плыли, что-то пили
и пытались угадать,
сколько метров в каждой миле,
до чего рукой подать.

Бились о борта в тумане
волны пенным молоком.
И качались в ресторане
три звезды под потолком.

...То ли солнце, то ли тучи.
Ни заката, ни зари...
Полюбил я дом плавучий,
что ты мне ни говори.

Я теперь стихи мараю
на привинченных столах.
Жизнь теперь я измеряю
в кабельтовых и узлах.

И хочу неосторожно
скомкать времени печать.
Верю - всё исправить можно
 и по-новому начать.

Поперхнусь корявым словом,
память изотру до дыр.
Буду жить на всём готовом.
Буду просто пассажир.

Буду думать виновато
про друзей и про врагов...
Как приятно - плыть куда-то
и не видеть берегов.

*  *  *
Единой строчкой через толщу лет
хочу вернуться к людям.
Времен не представляемых поэт,
каким он будет?

Кумир засеянных планет,
быть может, вечно юный,
поймет он или нет,
о чем землянин думал?

И соплеменники его,
аборигены Солнечной системы,
поверят в боли колдовство
или у них другие будут темы?

И строчка куцая ответа не найдет.
Потомок дальний отвернется равнодушно,
придет домой и включит звездный дождь,
который зажурчит послушно.

*  *  *
...Последний шаг –
и пройден тот отрезок,
когда казался мир
и первоздан, и вечен.
Пришла ошеломляющая трезвость,
обыкновенно,
как приходит вечер...

 *  *  *
Над городом нет звезд. Но сполохи огней,
те, что вблизи и в предрассветной дали,
полны такой космической печали!
И нити всех огней плывут к душе моей.

Причастности невидимые нити.
Я подключен к неведомому пульту -
попросят пить, иль в сердце пустят пулю -
почувствую без всяких там наитий.

Наш город. Он, наверно, обозрим
лишь с высоты подзвездного полета...
Но ходят тучи, и тоскует кто-то,
и смотрит в ночь. И, может быть, моим

окном-огнем заворожен средь тысяч
других, ночь раздвигающих огней...
Беспомощно в чужие души тычась,
блуждает взгляд по городу людей...

*  *  *
На Баррикадной улице
давно нет баррикад.
По Баррикадной улице
водили нас в детсад.
По Баррикадной улице
не так уж и давно
я убегал от бабушки
на взрослое кино.
И эта, Баррикадная,
казалась мне такой
кривою и нескладною,
и самою глухой.
Не улица, а улочка,
чуть больше переулочка,
с одним лишь магазинчиком
изделий хлебобулочных.
Но почему-то вспомнилась,
кривая и нескладная,
глухая, ненарядная
родная Баррикадная.
И невзначай подумалось,
как в жизни всё не вяжется,
и оживает улица,
исчезнувшая, кажется.
Горит фонарь, и от столба
глухая тень сутулится.
Короткой улица была,
а жизнь - короче улицы...

*   *   *
На улицах шумных нам тесно,
нам в замкнутых душно домах.
И кажется хлипким и пресным
соленого ветра размах.
И сердце шалит без причины.
И с миром душа не в ладах.
И небо куском парусины
запуталось в проводах.
И взглядом бесстрастным и тусклым
тебя провожаю я вспять.
Мы словно ожившие куклы,
 и кто нас способен понять?
Возможно, что сами... От скуки,
от боли, от пустоты,
в познании кукольной сути
мы им потрошим животы.
Но вскоре становится ясно,
каков и исход, и сюжет.
Все наши попытки напрасны,
ни тайны, ни смысла в нас нет.
Чего же мы так намудрили?
Теперь посмеяться изволь...
Где были душа или крылья,
гнездится фантомная боль.

*  *   *
Ветер лижет залив, пропадает в густеющем море.
Утонул где-то мыс, голосуют на рейде суда. 
Но упрям звездоливень, изъедено небо как молью.
Вот одна, вот еще, вот опять просочилась звезда.

Дом на сопке стоит. Дом, который жильцами заброшен.
Он опёрся в заката торец наболевшим плечом.
В нем холодная печь, он свободен от тайн нехороших.
Он такой, как и я. Только я здесь совсем ни при чем.

Я лишь так - набреду, обнаружу открытые сени.
Удивлюсь пустоте, тихо вспомню о чем-то ином.
И нетронутый куст самой пышной в округе сирени
будет лапами веток в закат колотить под окном.

Будет моря овал лиловеть предо мною бескрайний.
Будет город вплетать в косы улиц гирлянды огней.
И покажется мне, что окутан я некоей тайной.
И уйдет пустота. И тоска растворится вслед ей.

Я представлю себе круг товарищей в прерванном споре.
И предчувствие тоста я тоже представить смогу.
Будет ясно без слов. Будет просто - за тех, кто в море.
По традиции так. Словно легче на берегу...

АБСТРАКЦИЯ
Я вдавлен в плоскость куба
на полотне кубиста.
Я суть глаза и губы
зачатья и убийства.
Ни тьмы, ни полутени-
лишь света хлещут ливни.
А женские колени,
как розовые бивни.
И с ними сопрягаясь,
безмолвен и покорен,
прочь смотрит, не мигая,
из трех квадратный корень.

ЗИМА, ДЕКАБРЬ
Вновь мрак разлился в комнате ночной.
И давит на виски. И сердце бьется чаще.
И что-то сотворяется со мной.
И стынет кофе в старой доброй чашке.
Луна не инфантильна как вчера.
Вот просочилась сквозь дыру во мраке.
Но что мне в этом? Спать давно пора.
В такое время дрыхнут все собаки.
Да, да, пора. Скорей под одеяло!
Но нет душе покоя, телу - сна.
И вновь стоишь у мерзлого окна -
башка трещит, а сна, как ни бывало.
И вдруг, вдруг рассмеешься, как дикарь,
увидев, что беременное небо
разоблачилось, разродилось снегом.
И чистый лист отложишь с легким сердцем,
пометив на полях - зима, декабрь.

*  *  *
Мне нравится песня,
хотя в ней слова - не штыки.
Пускай говорят,
в этой песне плохие стихи.
Мне нравится песня
 и сам неумелый певец.
Он в песню заплыл
словно в море дерзкий пловец.
И берег далёко,
и тело готово остыть.
Но надобно плыть.
Чтобы жить, чтобы жить,
чтобы жить.

ПЕРЕКРЕСТОК
Я иду на красный свет.
Красный – это так прекрасно!
Мрака нет и боли нет,
все осмысленно и ясно.
В ожидании застыл,
взгляд о сноп огней ломая.
Где здесь фронт и где здесь тыл?
Здесь всегда передовая.
Здесь - дороги беспредел,
распрямляется кривая,
ты проспал и не поспел...
Даль сгущается немая.
Красный – торможенья миг,
нетерпения, отрыва...
Жажда терпких губ твоих,
как мгновенье перед взрывом.
Все уйдет. Уходят все.
Сердце греет только память
о той пламенной весне...
Превратилось в искру пламя.
Не осталось ничего
кроме пары куцых строчек.
Исчезает колдовство,
слово - красным кровоточит.

*  *  *
Улетают птицы в пустоту,
умирают птицы на лету.
В страшном сне мне не могло присниться –
падают, как камни, с неба птицы.

Кто их предал – люди иль Господь?
Боль пронзила трепетную плоть.
Крыльев взмах сковал бессилья лед.
Жизнь и смерть – как прерванный полет.

Почернел закат или восход...
Может, это наших душ исход?

КУЦЫЕ МЫСЛИ НИ О ЧЕМ
…Но, может быть, реально все не так.
Одновременно – проще и сложнее.
Я думаю об этом натощак,
когда немного в голове яснее.
А позже я не думаю совсем
о том, что мне мерещилось спросонок.
А перед сном я плотно пью и ем...
Как это вредно, знает и ребенок...

Но, может быть, реально все не так,
как кажется. От истины пьянея,
вдруг понимаешь – сделать первый шаг
одновременно – проще и сложнее.
Как сдвинуть с места и к тому ж - куда?
Куда шагать, когда кругом заторы,
чужие песни, лица, города
и разные пустые разговоры...

Но, может быть, реально все не так.
И надо быть нахальней и смелее.
Всевышнего особый дар и знак
в себе ты ищешь, но найти не смеешь.
И ропщешь, и терзаешь небосклон
заискивающе-любопытным взором.
И облако, как разомлевший слон,
над головой и в ней кипящим вздором.

Но, может быть, реально все не так...
Душой и телом к сроку костенея,
не веришь ты, что превратишься в прах,
но прежде – в таки ветхого еврея
с лукавой обреченностью в глазах
и скорбью мнимой мудрости во взгляде,
витающего в неземных мирах...
Ради чего?  Конечно... Бога ради...

Но, может быть, реально все не так,
одновременно – проще и сложнее,
и слово замирает на устах,
и не горит душа уже, а тлеет,
и взгляд дрожит, как щепка на волнах.
Боишься вдруг сфальшивить пред развязкой.
Ты эгоист, тебя терзает страх,
ты сам себя не узнаешь под маской...

ДА, ЭТО ЛЕТО…
Я вновь грущу по быстротечным дням.
И ощущаю бронзовенье тела.
И силы нет соврать календарям,
и духа нет поверить в их пределы.
Безвременьем душа моя полна.
А связь времен, как море, неутешна.
И, как волна, накатится война,
но разобьется пеною поспешной.
На этот раз, и не в последний раз.
И женщина, доверившись безлюдью,
стоит у кромки словно напоказ
и дышит не нарочно полной грудью.
А ты, бесстыдник, глаз не оторвешь.
 Да, это лето, долгое вначале,
бросающее в слезы, в бредни, в дрожь.
Виденья, как качели, раскачали
клочки картинок непереводных.
Пейзаж размыт, за горизонтом бездна,
и летний чад, и обреченный стих...
Но все отдать готов ты безвозмездно,
чтобы поверить в многие лета,
и в то, что это лето лишь частица.
И все начнешь, как с чистого листа,
и, может быть, успеешь причаститься.
Да, это лето. Наважденье, бред…
Накоротке и с будущим, и с прошлым…
Вот только с настоящим сладу нет…
Но потерпи, не будь таким дотошным.

 *  *  *
В снах все наоборот, да и они не снятся.
Я прочь иду, и снова не туда.
И каркает, как ворон, птица счастья,
но знаю я, что это ерунда.
Ни счастья нет, ни этой самой птицы.
Есть ночь, туман и пробужденья чад.
Да, ты б могла мне хоть разок присниться,
но сны, как поезда, что в неизбежность мчат.
Все невпопад. Все как-то наизнанку.
Дорога, как рукав, но с левой стороны.
Я снова засыпаю спозаранку.
В снах все наоборот, но мне не снятся сны.

СМЕРТЬ ПРОРОКА
Под сводами дворца витает дух порока.
Там пир горой. И там, роптать не смея,
самозабвенно, страстно и жестоко
чарует юным телом Саломея.

И жив еще пророк. В глухой темнице
ему стезя предвидится иная.
Душа свободна, тело лишь томится.
Но он спокоен, про исход свой зная.

Царь обещал. Царь не изменит слову.
Восторжествует вмиг Иродиада.
Смолчит Господь. И все уже готово.
Ждет девочку кровавая награда.

И навсегда с тех пор запомнят люди
и этот суд, и это безрассудство,
и танца блеск, и голову на блюде,
как главный приз за высшее искусство...

ИЗ КНИГИ БЫТИЯ
Люди все усложняют, сбившись с ног и со счета.
Бог поступил проще, логичнее и мудрее.
Шесть дней хорошо работал, потом объявил субботу.
А когда подошло время, все объяснил евреям.

Кто-то включился сразу. До кого-то еще доходит.
А я вот не понимаю, что делается со мною.
Возможно, я самый хлипкий в жестоковыйном народе,
или что-то другое бредням моим виною.

Если судить честно, непредвзято и строго
(а лишь перед истиной все мы должны преклониться низко),
весьма далеко еще мне до нашего Господа Бога…
И до богов прочих мне тоже - совсем не близко.

Жизнь с каждого воскресения я начинаю снова,
как сотворение мира. Ищу света и тьмы границу...
Но все получается как-то нелепо и бестолково.
А главное, я не знаю, как мне в шесть дней уложиться...

*  *  *
Был прозорлив праотец Авраам,
но душа задохнулась от мрака,
когда прошептал: сынок, пора...
И повел на закланье Ицхака.

И вот все готово. Не бьет больше дрожь.
Твердой была в то мгновенье
рука, и ей было уже невтерпеж
последнее сделать движенье.

Сжалась невольно строптивая плоть,
душа с неизбежным смирилась.
Но все обошлось. Начеку был Господь,
явивший чудо и милость.

Так все начиналось, и так до сих пор:
живем, ожидая удара.
С Б-гом завет - как взнесенный топор,
вечно грозящая кара.

ПРЕДОЩУЩЕНИЕ
Дождит, все дышит щедрой влагой.
И чернозем – по горло сыт.
Хмельной наполненный отвагой,
он от избытка сил кипит.
Он буйствует от нетерпенья,
готов вспоить, взрастить, поднять
лозу и колос, ветвь и семя,
и сорняков нахальных рать.
В нем вдосталь силы и задора.
В нем радость жизни, а не страх.
И будет скоро, очень скоро
от зелени рябить в глазах.
И тучи сникнут пред зарею.
И растечется неба синь.
И я лицо свое зарою
в травы пахучую теплынь.

*  *  *.
И все ж она была, благая весть.
Бог весть когда. И в этом что-то есть.
Являлись и Отец, и Сын, и Дева.
То было время вещего посева.

Толпа роптала, жало веры жгло.
И засуха томила душу зноем.
Добро сникало, надувалось зло,
И знали мы, что ничего не стоим.

Что там той жизни, время как мираж.
Летит как смерч, иль корчится на месте.
И только в неизведанных мирах
Бог весть о чем живут благие вести.

*  *  *
Случается все некстати –
от жары и до стужи.
Люди друг другу братья,
от чего им ни лучше, ни хуже.
Верить нельзя кумирам,
слушать вредно пророков.
Кто знает, что движет миром,
в котором так одиноко?
Правда нам душит души
и иссушает лица,
сердцебиение глушит
были и небылицы...
Дрожит в глубине колодца
студеная позолота.
Ну а что остается?
Должно же остаться что-то?

ЭЛЕГИЯ
А я без прав, а я не прав,
о чем ни с кем не спорю.
Я, все приличия поправ,
пишу о всяком вздоре.
О том, что голова пуста
и одолела скука,
 и у подсохшего куста
меня облает сука.
И я иду себе, иду,
и на душе прескверно,
и сочиняю ерунду,
такую вот примерно.
И солнце палит, и вперед
смотрю почти незряче.
И все боюсь, что занесет
меня в дерьмо собачье.

ЧИСЛО СМЕРТЕЙ РАВНО ЧИСЛУ РОЖДЕНИЙ
Гармония нам режет взгляд и слух.
В природе мы не ищем откровений.
Нас даже бесит истин древних дух
и раздражает первобытный гений.

Боимся мы, что повторимся вдруг.
Нам страшно в пестрой череде явлений
понять, что жизни заколдован круг:
число смертей равно числу рождений.

От истины наивной и простой
уходим мы к забвенью на постой,
не думая о времени и плате.
Всегда полна природа торжества.
В себе мы носим искры божества,
как на износ рассчитанное платье.

 *  *  *
Все еще я украдкой на что-то надеюсь.
Все грызу ностальгии желтой узду.
Представляю, как утром однажды побреюсь,
наутюжусь, и в люди пойду.

Буду просто - беспечный прохожий.
Потолкаюсь в толпе, нет которой пестрей.
И почувствую - глазом, ухом и кожей
я сообщество этих людей.

Заблужусь в дебрях улочек узких.
Шоколадную даму 
о дальнейшем пути расспрошу без труда,
 поругаюсь немного по-русски,
но поеду опять не туда…

*  *  *
…Последний шаг –
и пройден тот отрезок,
когда казался мир
неколебим и вечен.
Пришла ошеломляющая трезвость,
обыкновенно,
как приходит вечер…

*  *   *
Заблудился в трёх соснах,
В трех друзьях, в трех стихах.
Заблудился нарочно -
от тебя в трех шагах.

* * *
Там, в глубине голубизны,
где в недрах неба стонут птицы,
оттаивают   наши сны,
и ниспадают нам на лица.
И просыпается во мгле
предчувствие, что гибель близко.
Блуждают тени по земле
от обелиска к обелиску.

*  *  *
Дыры бывают разные. И это очевидно.
Об этом писать не стоит
по причине банальности, деликатности
и истечения срока годности.
Но я пишу, чтобы чем-то заполнить
черную дыру безысходности,
и не так чтобы было обидно, 
пусть лучше будет   стыдно.
Самое главное, не вдаваться в крайности.
Чувствовать специфику и ко всему относиться с душой.
Я стесняюсь, но все равно прошу:
подарите мне дырку от бублика,
и пусть этот бублик будет очень большой.

ИЛИ – ИЛИ
Или вламываешься в мутную полумглу,
нечаянно растеряв или специально растерев иллюзий овалы.
Или на каждом казенном, чужом, смрадном углу
натыкаешься на сумбурных, завалявшихся судеб завалы.

Или - обдираешь хребет об углы неудач и дешевых попыток.
С третьей берешь позавчерашнюю высоту.
Растишь самолюбие словно чайный гриб. А вы и так,
думаешь иногда миролюбиво, не сможете. И плюешь   из окна в пустоту

улицы, погруженной в тьму мировой или мышиной возни без просвета.
Зато свежий ветер, так или иначе, приносит облегчение.
Кто-то кого-то сживает со света, но ты ненавидишь его не за это.
Просто все надоело.  Или нет настроения.

Или - свет прямо в глаза. Колет и слепит.
До боли, потери пульса и ориентации, безусловно, не половой.
- Иди в люди, принюхивайся, как следопыт,
думай не конечностями, а головой,

- шепчет лукавый советчик, поднаторевший в интригах простолюдин,
живущий в твоей душе и тобою не убиенный.
Взбодрись, старичок. Ты не один.
А вот Б-г твой един, как и мир, им сотворенный.

Или – или.  Были или не были. Без упрека и без подвоха -
есть единственная альтернатива, и не надо выходить из прострации.
То, что мы переживаем, для современников дерьмо, а не эпоха,
 а для потомков – хорошая тема для диссертации…

*  *  *
Ты живешь, рядовой, непритязательный служащий,
любой власти миролюбиво, безропотно служащий,
лапающий время от времени застенчивую служащую,
не исключающую с тобою жизнь будущую.

Ты идешь в никуда, но сохраняешь сносное настроение,
близорукий твой взгляд натыкается на строение,
 знакомое тебе до самой последней трещины,
и где окно горит, как лицо от затрещины.

Ты догадываешься, что – извилины потихоньку стираются,
но счастливыми люди не зря казаться стараются.
Что бы там ни было, но бывают такие случаи,
когда есть надежда на хорошее и даже лучшее.

Ты – доходишь: до ручки, до цели, до сути и смысла.
Доживаешь, тщетно о сущности творения мысля.
Что поделаешь, друг, ты не первый и не последний,
кого в этом мире не пустили дальше передней.

ВОСПОМИНАНИЯ ДАЧНИКА
Сажал я яблони и вишни.
Был рад, блаженный дурачок,
что место есть, где я не лишний -
земли обветренный клочок...
Густел орех, клубилась слива...
Мой сад взрослел из года в год.
О, как я ждал нетерпеливо
цветенья каждого приход.
А вечером - костра кряхтенье.
И разговоров пестрых бред.
То были чудные мгновенья...
Погас их свет, исчез их след...

СМЕНА ИМИДЖА, ПОПЫТКА
Я завидую пьяницам и развратникам.
И с почтеньем обращаюсь к развратницам.
Раньше я пил только по праздникам,
а теперь прикладываюсь и по пятницам.
От дешевого самопала все нутро мается.
Жизнь горькая как в старорежимные времена пилюля.
Но все равно удача мне улыбается,
а под подушкой гостинец – с маком дуля.
Вот какой я шустрый, на склоне, в старости,
непоседа, не знающий усталости,
сладострастник, обжора, циник и маловер.
Все жду с содроганием решительных мер.
Черти меня поджарят на сковороде.
Но где это будет, где? И на масле или воде?

 *  *  *
Лелею в себе ощущенье покоя.
К телу близка лишь своя рубаха.
В небо холодное и пустое
смотрю уже без стыда и страха.
Верю лишь в душу, свою ли, чужую.
Она, как и небо – безмерна, бездонна.
Переступать через край не рискую,
слишком уж много углов потаенных.

А ВСЕ ЖЕ, ВСЕ ЖЕ
Никакой в помине нет романтики.
Проза жизни - выгоревший лес.
Оптимизмом кормятся   фанатики,
пошлых сказок обожая блеск.

Почему же ты скулишь отчаянно?
Гасит голоса морской галдеж...
Дальний парус на волне качается,
и ты взгляд никак не отведешь.

 *  *  *
Каким-то  я стал говорливым,
несносным совсем брюзгой.
Желчным, нетерпеливым,
с прихрамывающей ногой.
Вижу чужие пороки.
а смысла не вижу ни в чем.
Дверь в собственные истоки
открываю чужим ключом...

 *  *  *
Как будто россыпи дроби
мгновенья последних минут.
Время в своей утробе –
непоколебимый спрут.
Давит, душит, сминает.
Ломится напролом...
И вот уже словно иная
девушка - та,  с веслом...

НОЧНОЕ
Ощущение жжения острого,
словно снова день прожил зря:
не открыл ни звезды, ни острова,
хотя встал ни свет ни заря.

Целый день пробродил в беспечности,
а под вечер вновь загрустил:
снова что-то сделать для вечности
не хватило ни чувств, ни сил.

Никому не сказал – созвонимся,
иль – до встречи, до завтра, пока...
И стучится в окно бессонница,
разливается ночь как река...

*  *  *
А времени как такового нет.
Есть просто единицы измеренья –
эпохи, поколения, мгновенья,
ну, этакий метрический букет.
Есть старые и новые дома.
И лица, и вязь слов, что жжет подспудно.
Но как приятно голову ломать
над тем, что пониманью недоступно.

 *  *  *.
Не знающий ни жизни, ни людей
живет на свете тихий иудей.
Слова в нем словно острые ножи,
но душу он стыдится обнажить.
Что ты задумал, скромный иудей?
Что у тебя не так, как у людей?
Скажи, в каких блуждаешь ты мирах?
Не душит ли тебя гордыни мрак?
Не потерял ли своего ты Б-га,
вдруг возомнив, что жизнь твоя убога?

 *  *  *
Все, как всегда. Ты вял или простужен
и думаешь без прежней укоризны,
что ни одной собаке ты не нужен,
нет у тебя ни дома, ни отчизны.

Но есть какая-никакая крыша
над   головой. И даже обстановка,
И ничего тебя здесь не колышет,
на первый взгляд, пристроился ты ловко.

И прошлое в каком-то отдалении -
непостижимом, невозвратном, смутном.
Расплывчаты и лица, и мгновения...
И вечное мельчит в ежеминутном.

*  *  *
Пусть страшно жить и доживать,
но просто жить – совсем не просто.
Как будто деснами жевать,
носить одежду не по росту,
вороной, но не черной быть,
чужую женщину любить
и горсточку заветных слов,
что в глубине души таилась,
и ждет твой изумленный зов -
отдать банальностям на милость.

 *  *  *
В Тель-Авиве зима, дождь какой-то паскудный.
Дерзкий ветер блудит промеж серых домов.
Что я делаю здесь, мысль клубится подспудно.
Все чужое – и лица, и окатыши слов.
И чужая любовь где-то рядом как призрак.
Как в окне силуэт, как за шторой глаза.
И зовет красный свет словно детскости признак,
и в отместку, как сленг, рубят слух тормоза.
В Тель Авиве зима, небоскребы рвут тучи.
Ты нальешь мне вина, и я выпью до дна.
Ждем не зная чего, вдруг представится случай...
А по слухам, весной снова будет война.

*  *  *
И каждый раз как будто бы – последний.
И холод растекается бездонный.
Меж мной и небом замолчит посредник,
вдруг немотой бессильной пораженный.
Кривляются насмешливые рожи,
ничто не успокоит, не остудит.
И что на разных языках мы сложим?
И что поймем? И как? И кто рассудит?

 *  *  *
Повторяемость ночи и дня.
Повторяемость выси и дна.
Деклараций пустых несменяемость,
повторяемость как невменяемость.

И исход повторен и исток.
Пусть твой срок безнадежно истек...
Эта жизнь - предыдущей повтор -
ты опять не взойдешь на костер.

Не гореть суждено, а тлеть…
Сколько зим еще, столько и лет.
Болевой повторяется шок,
превращается дух в душок.

*  *  *
Красивости – на кончике пера.
Мыслишки изощряются в учтивости.
Негромких слов нешумная игра
с неявным проявлением стыдливости.

Кое-когда ловлю себя на том,
что я любуюсь дремлющим котом
и представляю, что живу в уюте,
в госзнаках не нуждаюсь и валюте.

Одет, обут, расслаблен, бодр и сыт.
И отступает даже простатит.

*  *  *
Вновь по таинству Торы томление.    
Как понять, как постичь, как принять?
Повторение - словно творение,
и души неподъемная кладь...
В связках слов лабиринт мироздания,
отблеск правды какой-то иной.
Но опять не хватает дыхания,
и холодная тень за спиной…

СТЕНА ПЛАЧА
Куда б ни шел – глаза от мира пряча
или как небо синее - открыт,
стена однажды остановит плача,
и станет не до мелочных обид…
* * *
Сколько боли, сколько слез…
Как о стену головой
бьемся в шутку и всерьез
мы до крышки гробовой.

КАКОЙ СМЫСЛ?
Я еду мимо, мимо…
Доеду? Нет, едва ли.
Хотя неутомимо
всю жизнь кручу педали.
Не знаю я маршрута
и правил продвижения,
стремит дорога круто
в обратном направлении…

ВПЕРЕДИ
Все больше пустоты,
неверия и страха.
И чистые листы,
и сожалений плаха.

 *  *   *
Я еще ничего не сказал,
не придумал, не сообразил.
Я усвоил лишь слово – нельзя
и диагноз – упадок сил.
В этот город вхожу как в манеж.
И кривляться, как клоун, готов.
Поднимают слова мятеж,
вся душа – из мятежных слов.

 МЯСОРУБКА
И снова всплеск сирен,
и прятаться пора,
а небо как сирень,
завядшая вчера.
Жить вредно и смешно.
Лютуют друг и враг.
Сквозь щелочку в окно,
как фарш, струится страх.

СЕКТОР ГАЗА
Войны изломан вектор.
И тишины – подобье.
Притих мятежный сектор,
но смотрит исподлобья.
Коварен враг и низок,
предчувствий жало стынет.
Победа словно призрак,
бредущий по пустыне.

 *  *  *
Молчу… Вернее, вслух
 не говорю ни слова
о том, что на душе
ютится бестолково…
И сам не в состоянии
 осмыслить и понять
судьбу ли мне винить
 иль на себя пенять.

 *  *  *
Пусть я в разных вопросах невежда –
не успел ни узнать, ни прочесть…
но в душе остается надежда,
что и ТАМ продолжение есть.

 *  * *
Спрашиваю себя:
почему я такой серьезный?
Ведь на самом деле все грустное очень смешно…
Хочу разразиться хохотом неосторожным:
хотя это неприлично, и даже грешно.
Пусть поеживаются непохожие,
ко мне поворачивающиеся спиной.
Неисповедимы пути нехоженые
и среди них - трещина за стеной…

БЕЗ ЗНАКОВ ПРЕПИНАНИЯ
Люблю толпы уродов среди которых
я самый обаятельный и толерантный
мне с левого глаза слизали лазером катаракту
освободили место для вспышки на солнце
теперь я на расстоянии вижу пролежни бездарности
прежде всего в себе как отголосок любимой темы
потому что все мы - тени   тоскующие по любви
по нежности по боли утрат которые настоящие
а не придуманные что почти невозможно
при текущей фрагментарности сосуществования…

 *  *  *
Пересекаются прямые.
А параллельные кривые
меня несут в тоске и мыле
как будто кони боевые.
Небытие презрев пространства
и немочь вымучив простраций,
мы прокричим, что нам не страшно
метаться в лабиринтах странствий.
Придем обратно мы к Евклиду,
и к Лобачевскому – обратно.
И вслед хвостатому болиду
помашем ручкой троекратно.

МЫ ИДЕМ ПО ГОРОДУ НОЧНОМУ 
Пугаю сам себя. Не страшно, но пугаю.
Фонарные столбы, как переростки…
Ты рядом, ты в одежде, как нагая,
с душой - как на безлюдном перекрестке.
Остановись, мгновенье! Ты ужасно.
Но лишь в тебе - и искус, и интрига.
Взгляни в глаза бездумно и бесстрастно…
Мой взгляд как недочитанная книга.
Где вырваны листы – в конце, в начале.
От жирных пальцев – посередке пятна…
Мы всю дорогу дулись и молчали.
Хотелось не туда и не обратно.
Мы были как покойники, не краше.
Мы шли… маразмы, как мороз, крепчали.
И  в нетерпенье жались мысли  наши,
заблудшие на вечном карнавале…
И даже раньше, чем явилось слово.
А  слово было – Бог. И было прежде
теней переплетенье бестолковых…
Мы затаились в вымершем подъезде.
Мерцала бездыханно батарея.
Потертый лифт напоминал циклопа…
Не выиграть нам в этой лотерее -
попасть в ковчег, укрыться от потопа.
Смыть старый грех и все начать  по новой,
 мир возродить из мглы кровосмешенья…
И все перечеркнуть последним словом…
И вновь все повторить через мгновенье…

*   *   *
Мы уходим от моря, от мола.
Снова душу сжигает крамола.
Мы уходим, свернув с полпути.
Не попасть нам, как тут ни крути
к нашей, вновь не намеченной цели.
Море скалит прибрежные мели
словно десны распахнутый  рот…
Мы идем не назад, не вперед.
Мы как будто попали под пули.
Мы не зря не дошли и свернули,
Испугавшись высокой волны.
Убежав от шального прилива
возмущенного моря вины.
Может, это не жизнь, это – чтиво
и абсурда гремучая взвесь.
Секонд-хенд  расщеплен на прилавке.
Словно взгляд вдруг ожившего Кафки
манит в душу заблудшую влезть…

*  *  *
В черные затягивает дыры.
Время обретает лик вампира.
Кровь сосет, расправою грозя.
Снова в жизни – ни войны, ни мира.
Снова ничего понять нельзя…

Или можно? Даже слишком много,
из того, что лучше и не трогать,
не искать и не идти вослед.
Ни у человека, ни у Бога
все равно давно надежды нет…

ТАМ, ПОТОМ…   
Какая разница, все так или не так.
Бессмысленно, бессвязно. Через силу.
Дорога словно в бесконечность тракт.
И без подсказки не найдешь могилу.
Завяло тело, оголилась кость,
и успокоенный, тоскует тощий череп.
На горизонте мертвой хваткой мост
вцепился в берег и стремится через…
Истлевшие сомненья вороша,
но жалящая словно ток в розетке,
шипит моя нетленная душа
на воробьев, судачащих на ветке…

*  *   *
Нелепо сжигаю в неверии
куцых надежд покровы.
Осколок угасшей империи,
с прошлым связан по крови.
Душа распрощалась, простерлась,
как крылья, что стерлись о тучи.
Все до неприличия просто,
и свалено в одну кучу.
Рядом - святое и пошлое,
поющее и кричащее,
будущее и прошлое,
настоящее - ненастоящее…
И все же я помню - рассветы,
восторг и прозрений робость,
по проволоке путь – в поэты,
когда под ногами пропасть.
И чувство полета - не к звездам,
а в повторений - яму…
Но был еще не поздно,
еще жива была мама…
Жизнь казалась долгой,
а время вольным, как птица…
И не было чувства долга,
с которым не расплатиться…

*  *  *
Сквозь сон, сквозь страх, сквозь боль, сквозь скуку,
сквозь нераскрывшийся замок,
сквозь не протянутую руку,
сквозь мыслей слипшийся комок,
сквозь сквозняков разноветровье,
сквозь суесловие, злословье,
сквозь настоятельное – брось,
сквозь тошнотворное авось…
сквозь мякоть вязкую тумана,
сквозь изумленье и испуг,
щемящий, как сквозная  рана,
пробился вещий голос вдруг….
Он прозвучал темно и грозно.
Души коснулось торжество.
Но, оказалось, было поздно,
когда услышал я его.

*  *  *
Вдруг, про все забыв сомненья,
первородный смывши грех,
возвратится в день творенья
заблудивший человек…
Чтоб не охать и не ахать.
Не искать добра и зла.
Где не надо Еву трахать
 и страдать, что не дала.
Нет там центра, нет окраин,
больше Змий не проведет.
Не родится нервный Каин
и братишку не убьет.
Без всемирного потопа
обойдется человек.
И под неба гневный ропот
не построит Ной ковчег.
Не грозят тоска и скука,
и врагов коварных рать.
И не надо будет в муках
и кормиться, и рожать.
И еще, всего скорее,
что, наверно, может быть:
не появятся евреи,
чтобы мир весь с толку сбить…

*  *  *
Прорвать бы повторений паутину,
и прочь сбежать от желтой, пресной, мутной,
привычно размалеванной картины
с прорехами тоски сиюминутной.
Или застрять и ничего не трогать.
Безликую в себе лелеять святость.
И безнадежно упираться рогом.
И простоту сменить на простоватость.
Перемолоть все прелести позора.
И горький привкус уличной тусовки…
Да, да, я знаю из какого сора
произрастает этот стих неловкий.
Все яростнее слов столпотворенье.
И мысль юлит в беспомощном дурмане.
Прорвать бы паутину повторений.
И все сказать…
Но вряд ли легче станет…

В ГОРОДЕ ПО-ПРЕЖНЕМУ ЧУЖОМ
Снова меня никуда не зовут.
Город шарканьем обезножен.
Гонит меня нетерпения зуд.
Давит и жмет крокодиловой кожей.
В струпьях асфальта осколки витрин.
Дальний тупик как прямая угроза.
С городом я здесь один на один.
Улица в тело вонзилась занозой…
Остановись, говорю, осмотрись.
Но притуши взгляд голодный и колкий.
Может быть там, по ту сторону трис,
тоже живут одинокие волки…

*  *   *
Когда идти осталось с метр
и финиш явственен до дрожи,
решаюсь все пересмотреть
и все по новой подытожить.
И, может, в сторону свернуть,
стереть непониманья жало…
И снова окунуться в жуть,
 в мираж, в неведенье, в начало.
Не зная – Что? Зачем? Куда?
И почему, такой неловкий,
Я словно ток по проводам,
бегу на свет по самой бровке…

*  *  *
Переменный ток, переменная облачность. И вообще всякие там переменные.
При постоянстве иных из них, вздрагиваешь, - будто, выживши из ума,
постигаешь закономерности и случайности – жизни, улицы, сцены,
как сумму факторов, среди которых есть письма, повестки, мобильники, психи, их дома.
И прочее. От чего нельзя зарекаться. В том числе даже - от выигрышного билета.
От дождя, от - продырявившей глаз слезы.
От коротенького, как записка в Стене Плача, бабьего лета,
от запоздавшей, не по сезону, сумасшедшей  грозы…
Итак, про что это я? Неужели снова про это?
Про мир, пропитанный хаосом перемен.  Но где мы еще живы.
Где тьма так или иначе сменяется светом.
 И у каждого есть шанс побывать хоть недолго счастливым…

ПОНИМАЮТ ТЕБЯ, ПОНИМАЮТ…
Я готов поклониться низко -
и далеким, и тем, кто близко…
Кто меня не забыл и помнит.
Кем я был хоть однажды понят…
Понимания боль сквозная…
Ничего наперед не зная,
выдаст глаз укоризна немая –
понимают тебя, понимают…
И тебя ж у тебя отнимают.
Понимают печаль и радость,
 даже если уже не надо,
отвергая и донимая,
все, все делают – понимая…
С полным знанием сути и дела
понимают и душу, и тело.
И не спрячешься как в карнавале,
чтоб под маской не узнавали,
чтоб не радовались, не горевали
и идти никуда не звали,
пошлым истинам потакая –
у него, мол, судьба такая…
Понимают меня, понимают…
То ли душат, то ль – обнимают…

 В ПОИСКАХ СЕБЯ   
Кто я?
Не исключаю, что - человекообразная обезьяна,
не преодолевшая неких, заданных эволюцией вех.
Но вполне возможно, причем, без видимого изъяна,
почти нормальный, обезьяноподобный человек…

Иди угадай, в связи с пошатнувшимся здоровьем,
а также отклонениями психики и миросозерцания,
вошедшими в натуру злоречием и злословием,
распространяющимися на ближние и дальние расстояния.

Но, так или иначе, мне грустно.
Особенно в толпе, где люди так безыскусно
и безлики, и разнолики одновременно,
блуждают, как манекены, друг друга не видя в упор.
Где улица – как сливная канализация, а дорога - кусок полигона,
куда вот-вот начнут падать ракеты,
 уже занесенные над нами, как над головою топор.

Кто же я все-таки, если храбрюсь, а также ужасно трушу?
Который, как дворняжка,
вечно тычется носом в разные недоброкачественные места,
где можно открыть или, ни за грош, отдать душу,
и всегда за высоким забором остается голубая мечта…


*  *  *
Этой осенью поздней или ранней зимой,
когда быстро темнеет и на улицах пусто,
часто с грустной надеждой прихожу я домой
и боюсь расплескать в себе странное чувство.
Словно что-то случилось, и просвет впереди
вдруг возник, и в душе появилась основа.
Но неведомо кто говорит – погоди,
 сколько раз ты менял и дорогу, и слово…
Я не спорю, но знаю: ведут в никуда
все дороги земные, а слова так лукавы
и бывают страшны, словно казнь без суда,
и бывают горчат, словно сгусток отравы.
Так чего же хочу и молчу я - о чем?
И зачем грею душу бесхитростной ложью?
Обещая себе, что пойду напролом,
не боясь непогоды, тоски, бездорожья.
Хвостик лет на себя как рюкзак нацепил…
Сам себя недоступной загадкой пленяя,
обещаний пустых ежедневный распил,
не торгуясь, как мыло на шило, меняю…

*  *  *
Удалые пошли времена…
Отдаю им себя на расправу.
Время, на!!! Вот годов крутизна.
Можно к звездам, а можно в канаву.

Просвистит приговор словно плеть.
Взмах – как призрак решетки острожной.
Можно вляпаться, можно взлететь,
устоять же почти невозможно.

Время, на! Все, что хочешь, сожри
этой ночью бессонной беззвездно…
Только дай - дотерпеть до зари
и надежду, что будет не поздно…

*  *  *
От многой мудрости – много печали…
А все для того, чтобы мы не скучали.
Даже сейчас, когда в полной прострации
по завалам топчемся информации
и до того наш мир раскачали,
что от него еще больше печали….

Хлещут новости словно плети.
Нет смысла быть самым мудрым на свете.
Живи сегодня, к примеру, царь Шломо,
он, возможно, просто бы сидел дома
и, соблюдая приличия для вида,
терпеливо бы ждал Мессию из дома Давида…

Мы сегодня почти все – маловеры.
Но не чужды нам небесные сферы.
Откуда мир этот взялся в самом-то деле?
Об этом и я думал на прошлой   неделе.
Полный энтузиазма, узнать все тайны на свете
до поздней ночи мужественно сидел в интернете…

И все без толку, повторяя, как в самом начале -
от многих знаний, действительно, много печали.
Разные слухи, множась, бродят в народе.
Иные граждане в полном сейчас разброде.
И готовы ко всем несогласным применить высшую меру…
Кому все-таки верить? Богу, жене, премьеру…

Или себе самому? Но тоже с оглядкой.
Думаю так, за собой наблюдая украдкой…
Впрочем, я знаю, любая дорога ведет прямо -
одних на небо, а других в яму.
Если по мне – то я не хочу ни того, ни другого.
Я бы просто ушел в никуда, честное слово…

*  *   *
С утра и ветер, и дождит.
Зонты раскинулись как спьяну,
и мысли скачут без узды,
на город напустив туману.
Туда идти или сюда,
чтобы тебя случайно встретить,
мне не расскажут провода,
на ломти режущие ветер.
И окна под конвоем штор,
не пропускающие света,
сметут мой любопытный взор
и не расскажут мне про это.
В холодных складках витража
свое поймаю отраженье,
и, словно лезвие ножа,
ужалит душу мне смятенье.
Как в лабиринтах пустоты
тебя мне отыскать случайно…
Здесь - перекрестки как кресты,
как крестный путь в чужую тайну.
С утра опять идут дожди,
и ветер холодит до дрожи.
Но я твержу себе -дождись!
Тебя ведь кто-то ищет тоже.

 *  *  *
И в рассуждениях незрелых
не проявляйте нетерпенье,
не говорите о пределах,
забудьте сроков наважденье.
Все будет так, как Бог положит,
подглядывать не надо в щелку.
Ну а гадать – себе дороже,
и все равно не будет толку.
Про то я знаю и про это,
и все ж готов ежеминутно
хорошие давать советы,
что бесполезны абсолютно…

 *  * *
 От книжных оторвусь страниц,
от замкнутого мыслей круга.
А стаи слов, как стаи птиц,
взлетят как будто от испуга.
И там, в недальней вышине,
в высоковольтных гулких сферах
свой счет они предъявят мне
на разных жизненных примерах.
Как был ленив и как несмел,
как уступал словесной смуте,
и как ни разу не сумел
к глубинной подобраться сути.
И по поверхности скользя,
 вбирая опыт осторожно,
усвоил я, как жить нельзя,
но не успел понять – как можно…

*  *  *
Собака лает за стеной.
Грустит ее душа живая.
Я понимаю, и со мной
такое иногда бывает.
Когда    колотится в окно,
жуя пространство, сумрак ранний,
 а на душе уже темно,
и старый путь померк в тумане.
И память, злая как ожог,
пролистывает дни и ночи,
но ты переступить порог
уже не можешь и не хочешь.
Один остался на один,
 с тоской навязчивой в союзе,
своих иллюзий господин
и, может, раб своих иллюзий…
Да, так! Бывает… Что со мной,
себе я тоже не сознался…
Собака лает за стеной.
Я б ей подвыть не отказался…

*  *  *
Снова мы в двух шагах от войны…
И сегодня смеющийся кто-то,
не увидит исхода весны,
не дождется, собьется со счета
потускневших, непрожитых лет,
навсегда молодой и красивый…
Да, сегодня не гаснет свет,
и до завтра еще все живы…
И у каждого в жизни мечта,
и свой путь в даль годов устремленный.
Но один из двухсот иль из ста -
уже небом приговоренный.
Слава Богу, не знает его
никакой ни провидец, ни мистик…
 Только, чисел творя колдовство,
предвкушает потери статистик…

*  *  *
Вспоминаю родину все реже,
старый дом от центра в двух шагах…
Время словно по живому режет,
я с ним по привычке на ножах.
От былых надежд остались клочья.
Слава Богу – не писать отчет.
Каждый жизнь транжирит так, как хочет,
и обратный делает отсчет.
Чувствуешь себя везде как дома,
никаких тебе не надо вех.
Ты шагаешь улицей знакомой,
от всего свободный человек.
Как приятно выйти утром рано
и беспечно, задом наперед,
без уже ненужных личных данных
влиться в окружающий народ.

 *  *   *
Зима у нас, как не зима.
На снег нет даже и намека.
Но   хочется сойти с ума,
пожить без страха и упрека.
Однажды, с здравым смыслом врозь,
нарочно зонт забыть в прихожей
и улицу пронзить насквозь
пробежкой на мираж похожей.
Туда, где море с небом вдруг
на месте топчутся в обнимку.
А ветер рвет из женских рук
совсем не нужную косынку…
Прохожих он врасплох застиг
дождь с сладким привкусом весенним.
Я и не понял в этот миг,
как родилось стихотворенье.
Сгрудились в тесный круг слова,
чтоб друг на дружку опереться.
И закружилась голова,
и что-то вновь кольнуло в сердце…

ПОПЫТКА АДАПТАЦИИ
 1.
Один склеен из праха.
Соструган другой из полена.
Мир соткан из страха,
тело боится тлена.
Мысль боится забвения,
разум – недоразумения.
Но грехопадения драмы
не боялись Ева с Адамом.
2.
Они не знали про это,
тем более, было лето…
Адамчик во всем был первым,
и дамой его наградили.
Не щекотало им нервы,   
что голенькими ходили.
Но ее засосала скука,
и его развезло.
А Змий, тварь и сука,
плевал - на добро и зло.
3.
Все, конечно, предвидел Создатель,
и, возможно, не без сожаления
наслал грозу и проклятия
впрок, на все поколения.
Да, человек не муха.
Невзирая на лица,
в поте лица и муках…
он должен рожать и кормиться.
Но есть у него выбор -
верить или не верить,
что-то понять, либо
притвориться дремучим зверем.
4.
По-прежнему мы в потемках
нащупываем начала
о предках и о потомках…
Но толку от этого мало…
То, что было и будет,
разгадывать бесполезно.
Попадают в историю люди,
сама же история – бездна,
в бездонном мраке которой
свалено все в кучу,
завалы пыли и сора
не ворошить лучше.
5.
Нас достает разлука,
беспомощность и разруха.
Живем как будто в угаре…
Зато каждой твари - по паре
неизвестно какого пола,
наверное, для прикола…
Не прекращаются ливни…
На горизонта линии -
нет ни неба, ни брега…
Мы остались - в чреве ковчега.
Еще ничего не видно,
еще ничего не ясно,
но вновь обидно и стыдно,
что жизнь проходит напрасно…

 *  *  *
Я в серебряный век опоздал.
Зацепился за век - железный.
Словно выпавший из гнезда,
не ко времени, бесполезный.
Не мечтал, не мстил, не метал
перед свиньями бисер мутный.
Мне висок холодит металл,
ежечасно, ежеминутно.
От коррозии не спасусь.
Точит ржа сердца и основы.
Моисей там иль Иисус –
не сожжет, не согреет слово.
Человек человеку – бог.
Но никто не боится Бога.
Век железный. Финиш, итог.
И река – без моста и брода.

*  *  *
Сегодня я снова топтал ржавый берег.
Волны жались к ногам как щенки.
Мне в голову лезла всякая ересь.
И взглядом пространство я рвал на куски.
Солнце играло с клубком серо-дымным.
И сердце бесилось, что я размазня.
И женщина, словно без рамки картина,
в море входила, пройдя сквозь меня.
Я чувствовал привкус и крови, и соли.
И как-то не так удила закусил.
А за спиною, как антресоли,
торчал старый дом и давил на виски.
И думалось мне, вдруг успею и слажу.
А если и нет, то пойму налегке -
быть может, все в мире такая же лажа,
как мглистые эти следы на песке…

*  *  *
На стыке дня и ночи, в разливе света и мрака
что-то еще происходит в жизни нашей нелепой.
Качели похожи на крышу, на которую лает собака,
а два соседних дома - на грузовик с прицепом.
Смотрю из окна в безлюдье. Стоянка, помойка, угол.
Все тот же фонарь, дорога, а за нею – аптека.
Отхожу от окна бездумно, сажусь и ныряю в ГУГЛ.
Хочу найти…  всего-навсего, хорошего человека.
Но это совсем не просто, нас сейчас миллионы,
блуждающих   друг за другом по фальшивому следу.
Душа погружается в бездну, просыпается мир бездонный,
и в голову не приходит на огонек заглянуть к соседу.
И это какая-то пропасть, когда зажигается ящик
и ворожат шаблоны виртуальных сюжетов,
уже непонятно, что горше или, допустим, слаще,
на стыке дня и ночи, в разливе мрака и света.

 СЕНТИМЕНТАЛЬНОЕ
Дождь хмельной ностальгией меня сводит с ума.
Я полжизни в рюкзак перепрятал заплечный.
Я пишу вам в письме: у нас тоже зима,
ветер с моря гудит не попутный, а встречный…
У нас в целом нормально, как у белых людей.
Я пишу вам письмо, между строк спотыкаясь.
Помню вас молодой, помню море огней,
и ваш шарф ниспадает, словно пена морская.
Дождь идет третий день, я изрядно продрог…
Это сон или явь? Как размыты границы…
Словно замкнутый круг перепутья дорог,
и исправить нельзя, объяснить, возвратиться…
Вновь дорога измятой свернулась тесьмой.
И уходит не вдаль, а куда-то в трясину.
Я не знаю, зачем я пишу вам письмо.
Может, только затем, чтоб прожить эту зиму.

СЛОВЕСНЫЕ УПРАЖНЕНИЯ НА ДОСУГЕ
или КОММЕНТАРИИ К НЕНАПИСАННОМУ ПИСЬМУ
ВВЕДЕНИЕ
 …И вот я полюбил эпистолярный жанр…
 Представив вас на сорок лет моложе,
я вам пишу, превозмогая жар
и мысли, что мурашками по коже
стремятся в ритм, ломающий размер.
Но я готов отделаться подменой,
которая не больше, чем пример
игры в слова, вполне обыкновенной.

Да, было так и был я не в себе,
набрасывая начерно поэму
о некоем явлении в судьбе,
которое потом вписалось в тему.
Вернее, в темы будущей намек.
Ведь все еще неясно и туманно.
И мудростью я не запасся впрок,
но в целом не боюсь самообмана.

И почему бы не поверить мне
не в то «как было», а - в «как мне хотелось»?
Не на осле я и не на коне,
и сам себя прощаю за несмелость
перечеркнуть словесный этот блуд,
который абсолютно безобиден…
Итак, я продолжу мой напрасный труд.
Как здорово – когда финал не виден.

Да и начало, так, во мгле сплошной…
Я вам пишу… на адрес электронный
как будто в никуда иль в мир иной,
нелепою идеей вдохновленный.
Я сам не знаю, что меня томит,
я не могу понять первопричину.
Потоком преходящих мыслей смыт,
мой облик превращается в личину…

ГЛАВА ПЕРВАЯ

И, полюбив эпистолярный жанр,
представив вас на сорок лет моложе,
я вам пишу, испытывая жар
от зрелища…  моей прокисшей рожи.
Я левым глазом на нее скосил.
Мое мне подмигнуло отраженье,
что несколько убавило мой пыл,
словесное продолжить упражненье.

Но что же делать, сам же я не мог
моложе стать – ни в мыслях, ни в натуре,
да и мозгами несколько усох,
хотя и не до самой явной дури,
как я надеюсь. Тут все впереди.
Я вам пишу...  на адрес мой обратный,
и буду ждать я с трепетом в груди
из ниоткуда весточки превратной…

Так, может быть, завяжется роман
путем почти взаимной переписки.
И вымысла нас засосет дурман,
высокий штиль разбавит слог мой низкий.
И некое явление в судьбе
меня лишит душевного покоя.
И я воскликну – ни хрена себе!
Ну что это, товарищи, такое!

Как истинный трудяга-мазохист,
не избегая   новых испытаний,
я мыслью и душой хочу быть чист -
лицом к лицу и с разных расстояний…
 А тут туман, страдания и страсть.
Куда мне с этим и какого черта!
Чужого счастья толику украсть
уже не так пытаюсь я уперто.

Поставить точку искус достает,
 раз мысли спят и всякие хотенья.
 Душе уже не хочется в полет,
и рифме скучно лезть в стихотворенье…
Хандра, хандра. И письма не идут,
и со старушкой не слепить романа.
Я вам пишу… напрасный это труд.
Да и вставать мне завтра очень рано.

О, Господи! О вечный недосып!
Не ты ль причина творческих мучений.
В поэму, кстати, я случайно влип,
без в общем-то серьезных намерений.
Рифмую все, что вдруг придет на ум,
слов ворошу немыслимую груду.
И, как вполне типичный тугодум,
не ведаю, о чем я дальше буду…

О том ли, что не пишутся стихи,
что в голове осталось мало смазки,
поэтому так много чепухи
я предаю, бессовестный, огласке…
Но и лукавства не могу я скрыть,
хотя в притворстве человек бывалый.
Откуда вдруг во мне такая прыть -
слов ворошить бездонные завалы?

Понять сей факт способен я едва.
Возможно, так совсем случайно вышло…
Но, может, верю, что найду слова,
где есть крупица истинного смысла.
Где без вранья искрится глубь души.
Где мысль и боль как жизни проявление.
Где терпких звуков музыка спешит
гармонией обожествить творение.

Однажды, вдруг, в волшебном кратком сне
и я пойму, что значит сотворение.
Прозрение Господь подарит мне.
Я стану равным – пусть и на мгновение…
Да, сотворен по образу Творца!
Да, вылеплен по Божьему подобию!
И, поняв суть начала и конца,
остановлюсь у вечности надгробия.

И вспомню…  как юлил коварный змей.
И как запретный плод пахуч и сладок,
И дерзость славной Евочки моей,
устроившей вселенский беспорядок.
Конечно, очень скоро я проснусь.
Приду в себя, но где-то в подсознании
останется по зыбкой правде грусть
и вечная тоска непонимания.

Пришли из тьмы, и миллиарды раз
из праха в прах свершалось превращение,
бесследно исчезая как мираж,
 сплошной исход и в бездну возвращение…
А может жизнь есть просто западня,
прикол, дразнилка, шутка, испытание…
Прости за ересь, Господи, меня.
Я не со зла, и каюсь я заранее…

И вот пишу…  уже забыл о чем.
Да и кому – забыл без сожаления…
Меня не заманить и калачом
в сомнительное, скажем, приключение.
Люблю я граждан крепко материть,
побаловать словами непечатными,
рассказик без претензий смастерить
с героями возвышенно-невнятными.

Его без выражения прочесть
раз десять, сникнув в гордом одиночестве.
И вспомнить, если настроенье есть,
о темном Нострадамуса пророчестве.
Катрен свой мудрый посвятил Мишель
концу всего, хоть и весьма туманно:
кораблик наш навечно влипнет в мель,
и кончится комедия обмана,

лукавства, дури, суеты, измен
и прочего, чем мы больны доселе…
Но не про все поведал нам катрен
благого Нострадамуса Мишеля.
И это хорошо. Какой резон
жить напоказ – без хоть какой интриги?
Хотя, конечно, каждый обречен,
но есть ведь тайна в каждом жизни миге.

И верим мы в удачу и успех,
 в любовь и красоту, и в милость Божью.
И в то, что жизнь есть беспрерывный бег –
и по дороге, и по бездорожью.
 Но я такой, романтик-ротозей,
неизлечимый и неисправимый,
я в жизнь иду как будто бы в музей,
и осторожно пробираюсь мимо

людей, домов, машин и куч говна,
посеянных раскормленными псинами…
Да, разных экспонатов здесь сполна,
за стеклами очков и за витринами.
В какой-то хмари утопает взгляд.
Глаза людей прикрыты словно ставнями.
И я иду как будто на парад
дорогами и временами давними.


ГЛАВА ВТОРАЯ
Мой город, я по-прежнему чужак
на улицах твоих и в переулках.
Со здравым смыслом вечно на ножах,
жизнь провожу в бессмысленных прогулках.
Туда, сюда…  А чаще в никуда,
без видимой и ощутимой цели,
иду сквозь город словно сквозь года,
или кручусь, как будто в карусели.

И, отдышавшись, снова вам пишу,
на привязи мыслишки тривиальной.
Вот тянется рука к карандашу,
ведомая идейкою скандальной
всю нашу жизнь бездумно обосрать,
уж извините за слова бестактные.
Но манит гнусных измышлений рать
как будто удовольствия бесплатные.

Нет!  Я взмахну решительно рукой,
прочь отгоняя эти наваждения.
О, Господи! Да я же не такой!
Я образец бескрайнего терпения.
А если что и делаю назло,
 так лишь себе, а прочим без вреда.
Хотя сейчас меня и повело -
как видимо, куда-то не туда.

И вот теперь, почти издалека
я возвращаюсь, на терзанья падок.
Хотя, конечно, мне не привыкать
впадать по жизни в этакий осадок.
Но все равно досадно мне до слез,
что все вокруг так серо и бесплодно,
и в результате всех метаморфоз
сижу я недовольный и голодный.

И бедных рифм стыкую письмена.
И смысл ищу в созвучиях случайных.
Друзей припоминаю имена
и перепутья грез моих печальных.
Да, я не смог переступить порог
обыденности, серости, привычки,
через себя переступить не смог,
а то, что смог, заковано в кавычки.

Мол, все не так… или не просто так.
Растоптан след и истины и смысла.
И вот живет бодрящийся простак,
и все страшится, как бы что ни вышло…
А жизнь проходит. Времени разбег
становится стремительней и круче.
Но верю я, наивный человек,
что завтра будет жизнь добрей и лучше…

Да, завтра осень. Дарит календарь
надежду, как всегда, на перемены…
Не раз со мной такое было встарь,
и как герой провинциальной сцены
жизнь новую я начинать привык
то с первого числа, то в понедельник…
Зарядку делать, записи в дневник
о том, какой я бездарь и бездельник,

но все ж смогу себя перебороть
и двинусь к цели твердо, в самом деле…
Да…  чепуху подобную пороть
я мог и две, и даже три недели.
А после, правду от себя тая,
и чем-то по привычке озабочен,
я возвращался на круги своя,
хотя, признаться, мне и там не очень….

А где мне хорошо, не знаю сам.
Но не ищу я в факте сем изнанки.
Блуждает ли душа по небесам
или грустит по старой доброй пьянке.
Когда и закус кончился давно,
и пепельницей стал стаканчик тонкий,
и все томит желание одно –
как незаметно поблевать в сторонке.

Я утром отрекусь от нервных слов,
сумбурно-истеричных излияний,
задумчив буду, мрачен и суров –
и в этом, и в другом каком-то плане.
Но жизни смысл мелькнет невдалеке
и в миг исчезнет, словно в подземелье.
И я вздохну в раскаянья тоске –
чего не померещится с похмелья…

И все ж он тошен, трезвости помет.
И с пьяного, и с прочего угара
душе, конечно, хочется в полет,
тем более, что есть крупицы дара.
Они в тебе и светятся, и жгут…
Но в тупике какой-то блеклой яви
ты вдруг поймешь – тебя нигде не ждут,
так что забудь – о доблести и славе.

Что ж, будь как все. И вовремя умри.
Безумные забыть попробуй бредни.
Не пялься на бездонные миры,
и каждый день живи как день последний.
Но помни свежесть утренней росы
 и сердца беспричинную веселость.
Отдай долги, прощенье попроси
за неуклюжесть или бестолковость.

Всю жизнь берет нас время на испуг.
Оно, пожалуй, самый подлый друг.
Палач и шантажист, тиран и стражник,
насмешник, обвинитель и проказник.
А ты наивно все пощады ждешь,
попавши под раздачу как под дождь,
бедняга, вот опять промок, продрог…
Согреться негде…  Да поможет Бог…

Плюс ощущенье финишной прямой…
Которая не приведет домой.
Которая уходит в никуда,
и где-то исчезает без следа.
Что впереди? Неведенья порыв,
еще не мертв, но и уже не жив,
на перекрестках мыслей и дорог
подводишь ты безрадостный итог.

Но, собственно, зачем? Какой резон
себя глушить под суетный трезвон,
и мнимых неудач или побед
разглядывать «неизгладимый» след?
Все в мире относительно, увы –
зависит от удачи, от молвы,
от случая, от прочей ерунды…
И не суди. И обходи суды…

Ты это знаешь – каждому свое,
кто любит быт, а кто-то бытие.
Один страдалец, ветреник – другой,
а третий - от линейки ни ногой.
И каждый, может быть, по-своему прав,
как может, демонстрируя свой нрав…
Я повторю, старайся быть как все,
живи, как на нейтральной полосе.

Хотя, признаюсь к своему стыду,
осточертели эти повторенья…
Не знаю толком я, куда веду
унылое мое стихотворенье.
Которое безмерно разрослось,
В нем появилась ответвлений масса…
И вот уже грызет собака кость,
с которой так давно содрали мясо.

Все неуклюжей лепятся слова
и смотрят друг на дружку как чужие…
Я вам пишу…  Но вспомню я едва,
откуда вы, кто мы вообще такие.
И, как в дурном я представляю сне,
 однажды, словно бред, из мрака ночи
вдруг наяву вы явитесь ко мне
и скажете: заскучилась я, очень…


ГЛАВА ТРЕТЬЯ
И вот, ведя историю к концу,
я представляю с привкусом печали,
как повстречались мы лицом к лицу
и как, увы, друг друга не узнали -
ни слов, ни глаз, ни плеч, ни губ, ни рук…
Лишь тени прошлого пересеклись, сутулясь.
И под сердец уставших перестук
мы снова в этой жизни разминулись.

Как и тогда, сто тысяч лет назад,
судьба не снизошла явить нам милость
и отвела – попытку, случай, взгляд
и прочее…  Короче, не сложилось.
Хотя…  На то она и есть - судьба.
И тут нет смысла в поздних сожаленьях.
Судьба героя и судьба раба…
У каждого свое предназначенье.

Быть можно даже баловнем судьбы,
 а можно - неудачником и психом.
Обыкновенным человеком можно быть,
купаться в славе, наглотаться лиха.
Но все равно, однажды, в свой черед,
кто б ни был ты, вчера или когда-то,
вдруг ощутишь - нельзя идти вперед,
да и в былое тоже - нет возврата.

Холодный педантизм календаря,
сухая повторяемость известий…
И вот ты топчешь эту землю зря,
изображая бодро бег на месте…
И что-то там уходит из-под ног.
Но держишься! И новый ищешь фетиш.
И ближе небо, и лукавей слог…
И все ж боишься, что за все ответишь.

За то, что вдруг сам от себя отстал,
что не умел любить, прощать и верить,
и идолов тащил на пьедестал,
в открытые ломился бойко двери…
Так, по инерции, все греб себе и греб,
 и в небеса глядел самодовольно,
и вдруг очнулся и наморщил лоб,
и пискнула душа – ей стало больно…

Так и болит…  Возможно, до поры…
И не поймешь – кто ставит эту метку…
Но соблюдаешь правила игры -
покаяться, поплакаться в жилетку…
И если правда видит все Господь,
то смилостивится. И даст тебе отмашку.
Забудешь ты, что вытворяла плоть,
и душу враз раскроешь нараспашку.

И будет взгляд твой зорок и лучист.
И в окруженье милосердно-строгом
представишь ты, что перед миром чист
и не лукавишь больше перед Богом…
И станет легче на какой-то миг…
И все ж споткнешься мыслию поспешной
о камни дерзких помыслов своих…
О, как на самом деле все потешно…

Я вам пишу, поверьте, вот, сейчас.
Вы для меня как будто жизнь иная…
Но было ж, было… Школа, первый класс,
и девочка, как фея неземная…
Четыре года, как один урок…
прошли в сиянье небывалой тайны,
которая впиталась как зарок
в переплетенье грез моих случайных.

Потом дороги наши разошлись.
Но иногда таинственно и чудно
я той утратой озаряю жизнь,
хотя поверить в это очень трудно…
Нет, не достать!  Не возвратить из тьмы
ни образа далекого, ни взгляда…
Зачем так рано повстречались мы?
Что это? Наказание?  Награда?

Кто знает…  Но напрасно не злословь
ты жизнь за повороты и причуды.
Ведь неизбежна первая любовь
почти как корь иль просто как простуда.
И так бывает - зыбкий след в душе
пробьется сквозь канву десятилетий,
и возникает в памяти клише
из неких романтических соцветий.

Да, хочется былого жар и пыл
вдруг ощутить – таинственно и чисто…
Ах, память…  Память, ты – души распил,
любимая игрушка мазохиста.
Уже и обветшав, и поседев,
привычную разыгрываю сцену.
И вот пишу я - вам или себе…
Но все обычно и обыкновенно.

У каждого в запасниках души
есть нечто, там уснувшее навечно.
Но лучше не рискуй, не тормоши
ты память, не веди себя беспечно,
былое понапрасну теребя,
и рвением дух потрясая ярым,
ты можешь снова потерять себя,
и вновь застрять за поворотом старым.

Ни выхода, ни входа не найдешь,
что зачастую есть одно и то же…
Так что забудь про нетерпенья дрожь,
смирись, поверив, что покой дороже.
И тем, что есть, доволен будь вполне.
Не ссорься ни с собой, ни с небесами…
Пусть жизнь проходит не на той волне,
зачем же изводить себя стихами.

Слова, слова…  как часто невпопад,
безжалостно, бездумно и отчаянно,
я мучил вас и был бесстыдно рад
задернуть штору рифмою случайной.
Унылой, бедной, бледной, неживой.
Без запаха, без горечи, без соли.
Строка смотрелась высохшей травой,
не чувствующей ни тоски, ни боли.

Я и сейчас – устал от немоты.
В ней созревает таинство смуты
и ропота, ну и еще, пожалуй,
с самим собой разборки запоздалой.
Когда исправить ничего нельзя,
И ты, все дальше под уклон скользя,
беззвучно повторяя: что ж, держись,
 бессовестно цепляешься за жизнь.

Но не способен внятно и светло
в себе размежевать добро и зло,
и замысел Творца поняв сполна,
найти его твореньям имена,
которые - судьба, и суд, и суть,
которые сказать - как продохнуть
и снять с души затмения печать…
А так… что толку, ныть или кричать.

Жизнь наша – это как архипелаг.
Над ним туманом провисает страх.
Мне чудится, что в мире все не так…
И пятится история как рак…
Назад, во тьму, где дыба и грабеж,
предательство, бессилие и ложь.
А я, смирившись, грежу как во сне,
я от всего за стенкой, в стороне.

Но гибельная полоса огня
все ближе, и – от вас, и - от меня…
И лес горит, и город, и душа.
Как кочергой былое вороша,
вдруг высекаешь искру из золы.
Забвенья распадаются узлы.
Дотронуться и больно, и нельзя.
И не поймешь: что зря, а что не зря.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ
И это общий, может быть, удел -
споткнуться вдруг у финишной черты,
увидев, как неотвратим предел
и надо прыгать – в пропасть…  иль в кусты.
Есть выбор и свобода выбирать.   
Но можно что-то сочинить опять
и так – испугом легким обойтись,
себе же объяснив: такая жизнь.

И ты не первый и не крайний, нет.
И вовсе не сошелся клином свет
на выборе каком-то роковом…
Так  помолчи…  И вытри рукавом
от страха запотевшие уста
и прочие проблемные места.
Переживая данный катаклизм,
возможно, обойдешься ты без клизм.

Лишь душу понапрасну не трави,
себе напоминая - «се ля ви».
Иль это ложь. Ведь жизнь не такова!
Но не способен ты найти слова,
которые не свалены в пыли
и смысл свой первозданный обрели
от корня, от родства, от глубины,
где боль и смысл вновь переплетены…

В начале было слово…  Боже мой…
Или не мой? И я один с сумой
на перекрестке, где всего одна
извилистая улочка видна,
закрученная в темный лабиринт,
как будто бы с резьбою ржавой винт.
Но я дорогу знаю наизусть.
Оттуда вышел и туда вернусь…


ПОЗДНЕЕ ВРЕМЯ
Позднее время. Это как?
Перед рассветом, после заката?
Полуживая синица в руках,
терпкая, вязкая память в заплатах?

Меркнет в окнах. Все улеглись.
Расплескивают силуэты светильники.
Разговаривают за жизнь
одичавшие собутыльники.

Паленая водка не лезет в глотку.
Давай - последний глоток.
Словно в раскачивающуюся лодку
погружается в ночь Восток.

Устала мысль волочиться
за тенью распухающей теми.
Как изголодавшаяся волчица,
подкрадывается позднее время.

*  *  *
Я, как обычно, опоздал на поезд.
Дорога словно пас в одно касание.
Блуждает взгляд, бездомный как пропойца, 
по расписанию, святому как писание.

Душа по дальней остановке грезит.
Зал ожидания, он словно мир в разрезе.
Кто спит, кто плачет, кто в сплошном томлении,
ждет поезда не в первом поколении.

И все не едет, и лишь взгляд бездомный
перебирает лица и до времени
в души колодец падает бездонный,
и мечется без роду и без племени.

Я щепочка – от тех колен потерянных,
что маются в глуши веков немереных.
Как съежилась картина мироздания -
весь мир вместился в зале ожидания.

У нас  водятся волки,
есть удавы и кролики,
залежи теплой водки,
нервные трудоголики.
Маразмы есть и фантазии.
И прочего понемногу -
от Европы и Азии,
от Америки и от Б-га…
Солнце течет по жилам,
есть монстры и есть министры.
Неплохо у нас старожилам
и обалденно - туристам.
Земля обетованная,
истерзанная, оплеванная,
в бездны уходят туманные,
предания околдованные…
В прошлое, как по скайпу,
вгляжусь, от тоски немея.
Мне кто-то шепнет - покайся…
Но я еще не умею.

САМОИДЕНТИФИКАЦИЯ
Понять мир попробуй,
стесанный грубо и тесно,
судьбы вектор особый
на фоне музыки пресной.
Однажды доходит негромко
истины хрупкой горечь,
и это не просто поломка
в пути, это ком в горле,
смешались закат и вечер,
спутались ночь и тучи,
мысли друг друга калечат,
одна другой круче.
Часы сумбурные минут
в проем бездонной штольни,
плюс умножаю на минус,
неисправимый школьник.
И все впереди как будто,
и не объять страну,
и я ненавижу Брута
и местную нашу шпану.
Вообще я какой-то странный.
Неуклюж, нелюдим.
Не солнце люблю, а туманы
и едкий отечества дым.
За справедливость – горою
готов опрометчиво встать,
но ненавижу героев
самодовольную рать.
Мы дети безвременья…
Помню – дворик, столб бельевой…
Потерянное поколение
 у каждой стены - стеной.
Мы - жлобики послевоенные,
в несытые годы зачатые,
проведем по эпохе пеною,
словно рукой мохнатою.
Когда еще оклемаемся,
разберемся, опомнимся?
Память, как боль немая,
прячется в темной комнате.
Пусть не совсем уже наши
Калыма, Соловки…
Но грелись у той же параши
всех поколений совки.
Как результат осмысления
ухмылки кривой скомороха,
полная умиления
прорастает в сегодня эпоха.
Любит похлебку рвотную,
держит шире карман,
тянет в болото – Болотную,
готова месить Майдан.
Но волноваться вредно.
В череде преходящих драм
есть у каждого времени
свой разрушенный Храм.
Есть Лобное место, Голгофа,
 суд Линча и Божий суд.
И, что тоже неплохо,
исход свой и свой галут.
И я в этой долгой стыни
непонятно – топчусь или мчусь.
И держат чары пустыни
смятение рабских чувств…

*  *  *
Вдруг являешься ты, которой никогда не было и не будет уже.
Словно живая, восстаешь из небытия. Я не встретил тебя.
Я жил не в том городе, не в том доме, не на том этаже.
Я все понимаю. И вообще - это был не я.
Мы все пришли ниоткуда, если, конечно, пришли.
И уйдем в никуда…  Если были, то, конечно, уйдем.
Но останется осень. И повторится тысячу раз. Лишь лист
одинокий, рванный и ржавый, забредет в старый дом
и прилипнет к стеклу и замрет по ту сторону штор.
Там не вздрогнет никто, натощак там курят, в запой.
Я имя твое, словно след на песке из памяти стер.
Я уже ухожу, я опять ухожу, ты лишь дверь за мною закрой.

ПОТЕРЯННОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ
Крутился я почти что до утра.
И утром встал словесной полон скверны.
Скулил будильник подло, как вчера,
и так, как завтра, заскулит, наверно.
Все повторялось, превращаясь в бред.
И можно было жить на всем готовом.
Я как собака, что теряет след,
кидался вслед за каждым добрым словом.
Как мне казалось. Но – то камень был,
обкатанный сомненьем безъязычным…
И, не проснувшись, угасал мой пыл.
И я с остервенением привычным
смотрел на чистый лист. Безмолвия тоска
 давила одиночеством слепящим.
Я снова строил замки из песка,
и мир казался мне ненастоящим…
Я снова верил - важен сам процесс.
И нет нужды итогами терзаться.
И можно жить, создав в один присест
подобие иль образец эрзаца.
Первопричины прояснять устав
и укоризной совесть успокоив,
мы входим в мир блуждающих подстав -
идей, иллюзий, миражей, героев.
И содран гриф секретности с души.
Затмение приходит как забвение.
Я все забыл, и в никуда спешит
потерянное мной стихотворение.

 СМОТРОВАЯ ПЛОЩАДКА
…А небоскребы встали как натурщики.
Мне наверху рукой подать до Турции,
не говоря о Газе и Дамаске.
Я в небе - словно в кислородной маске….
Как здорово с макушки небоскреба
смотреть на мир, как говорится, в оба,
в железном обрамлении забора
и с чувством - умиленья и задора…
Себя представь на парашютной вышке,
прочь прогоняя смутные мыслишки
о том, что жизнь ты прожил без кашрута
и можно вниз шагнуть без парашюта…

*  *  *
 Я снова, как в пустыне, без воды
остался далеко от каравана.
Ветрами здесь разметены следы…
И не узнать земли обетованной,
дарующей дыхание и жизнь…
И не дойти… Мерещится палатка,
земля и небо с адской тьмой слились,
все в мире вязко, хрупко, смутно, шатко.
Зато пустыня дарит миражи.
Вся жизнь как миг, не удержать мгновенье,
и бездна поглощает муляжи.
И позади последний день творенья.
Господь устал и свой утратил пыл.
На Еву не хватило материала.
Нахаш, подсуетившись, заявил:
что нам здесь делать? Да и места мало…
Не развернуться.  Вечность и покой…
Так это же не жизнь, а прозябанье…
Махни ты, Ева, на покой рукой.
Но знай, что жертв потребует познанье.
Все будет – счастье, боль и красота.
И горечь. И тоска. И сожаленье.
Горячие к устам прильнут уста…
Рожать ты будешь в муках, но терпенье
Творец оставит в дар...  А зло
или добро, поверь - болезни роста.
Тебе, подруга, страшно повезло,
решайся, Ева. Все предельно просто…
В пустыне растворяется мираж.
 Предощущенье ада или рая.
Впадают тени вечности в кураж,
луна над крышей старого сарая
вдруг вспыхнет в обрамленье клочьев туч,
стряхнуть пытаясь ветхие одежды.
Но вечной тайны не найдется ключ.
Не суетись, оставь свои надежды, -
доносит ветра пыльного порыв…
Земля пугает первозданным видом,
когда по обе стороны обрыв.
И все равно – придется сделать выбор!

*  *  *
Этого никогда не будет.
Это никогда не случится.
Это никто не вспомнит,
как лицо человека,
которого никто не видел,
который никогда не родится.
Но вдруг он напишет мне письмо,
Что я должен буду ему ответить?

И НЕИЗВЕСТНО, ЧТО ЗА ПОВОРОТОМ (Венок сонетов)
1.
Жду случая и пропускаю случай.
Спешу.  Но успеваю не туда.
В плену какой-то истины дремучей
я душу обнажаю без стыда.
И вновь я словно на краю рассвета,
Ничем незащищенная мишень.
Я как незаселенная планета,
Едины для меня и ночь и день.
Заглянешь в душу – все в кромешном мраке.
И завтра – безысходней, чем вчера.
Бездомные шатаются собаки.
Вслепую продолжается игра.
Любимых окон гаснут огоньки.
Я в мире, где не приняты зевки.
2.
Я в мире, где не приняты зевки.
И места нет усталости беспечной.
Когда от главной цели далеки,
Мы тянемся дорогой бесконечной.
И тягостно дается каждый шаг.
И неизвестно, что за поворотом.
В любой момент жизнь сделает зигзаг,
И жалким ты становишься банкротом.
Быть иль не быть - вопрос почти дурной.
Но им терзался Гамлет не напрасно.
Мы все косим немного в мир иной
И знаем, что - жить вредно и опасно.
Но тормозим перед навозной кучей,
Застрявшие в плену у лжи колючей.
3.
Застрявшие в плену у лжи колючей
И правды колкой обломав шипы,
От яви убегая невезучей,
Теряемся мы в зарослях толпы.
Так, повторяя путь и мысли многих,
Не веря, что иного не дано,
Глядим на мельтешение убогих,
В компании с которыми на дно
Идем, как будто вечно камень к шее
Привязан и все тянет, тянет вниз.
Мы ротозеи или фарисеи,
Попробуй в этом точно разберись.
От истины угрюмой далеки,
Удары расточаем и плевки.

4.
Удары расточаем и плевки
Направо и налево - без сомненья.
 И по привычке, на подъем легки,
Инстинкт являем самосохраненья.
А что же делать? Надо выживать.
Пусть в тесноте, нередко и в обиде.
И истины замшелые жевать,
Их выставляя в самом лучшем виде.
И никакой нет больше новизны.
Мы вялые герои сериала.
Живем в режиме мира и войны,
И все начать пытаемся сначала.
Но связь времен вдруг рвется на куски.
И хочется издохнуть от тоски.

5.
И хочется издохнуть от тоски…
Милы маниакально манекены,
И хором хорохорятся хорьки.
И варикозят воровато вены.
За стенкой напрягается сосед.
А память - словно воробей на ветке.
Я с высоты моих слетевши лет,
Распугиваю школьные отметки.
И все еще витаю в облаках,
По лестничным несусь нелепо маршам.
Но наяву – сам от себя в бегах
Недружеским вдруг воплощаюсь шаржем.
И чем душе больней, тем слово – круче.
И нет судьбы – ни худшей и не лучшей.

6.
И нет судьбы - ни худшей и не лучшей.
Куда идти – назад или вперед?
Предназначенье, рок, планида, случай,
Что властвует над нами и ведет
По той дороге на краю обрыва,
Где не спасают общие слова,
Где издали все славно и красиво,
Но глянешь вниз – и кругом голова.
И неизбежно надо оступиться.
Не обойти того, что суждено.
И вздрогнет в небе черной меткой птица.
Но знаешь ты, что это не кино.
И некому уже подать руки.
Нет ничего, лишь боль сучит виски.

7.
Нет ничего, лишь боль сучит виски.
Но это значит – ты еще не умер.
И памяти зыбучие пески
Еще не гасят притязаний зуммер…
В тебе живут завистник, лицедей.
Отверженный, романтик и бродяга.
Не знаешь ни себя ты, ни людей,
И думаешь, что стерпит все бумага.
Сооружаешь пирамиды слов.
Смысл ищешь там, где не бывает смысла.
Живешь как будто в паутине снов,
Блуждающие сопрягая числа.
Теряешься, обжегшись мыслью жгучей.
И море дыбится под погрузневшей тучей.

8.
И море дыбится под погрузневшей тучей.
Свое творит природа колдовство.
Но как себя ни напрягай и мучай,
Там нового не видно ничего.
Друг дружку погоняют волны нервно
И пеною вскипают молодой.
А ты стоишь, и думаешь, наверно,
Что годы тоже мчатся чередой,
Тебя бросая к берегу все ближе,
Где жизни завершится карнавал.
А ты еще не побывал в Париже.
И в Жмеринке еще не побывал…
Да, это бред…  И сам ему не рад,
Отстреливаю мысли невпопад.

9.
Отстреливаю мысли невпопад.
Так внутренняя назревает драма.
Вперед бреду бездумно и назад,
А память – словно выгребная яма.
И хоть готов смириться я вполне,
Но вдруг воспрянет серая мыслишка
И начинает душу сверлить мне,
И грызть как будто штукатурку мышка.
И то не так, и это не совсем.
Там поспешил, а здесь отстал убого.
И хоть отмерил раз наверно семь,
Но все равно – отрезал слишком много.
И думая о том, как все нечисто,
Шарахаюсь от велосипедистов.

10.
Шарахаюсь от велосипедистов,
И мимолетный переживши стресс,
Путь продолжаю поступью небыстрой
Все с той же мыслью, а возможно, без…
Без всякой мысли, озираясь бодро,
Я продолжаю краткий променад.
Плывут передо мной крутые бедра.
Невольно завораживая взгляд.
Но отвожу я глаз пытливых лазер
На встречно возвышающийся бюст…
Да…  В сад чужой я столько лет не лазил…
Уныло вспомнил без наплыва чувств.
Но память душу ворошит когтисто,
А приступ ностальгии так неистов.

11.
А приступ ностальгии так неистов.
Картинки, лица, краски, имена…
Под кличи пионерские горнистов
Встает полузабытая страна.
Твоя страна, чтоб там ни говорили.
И где еще во что-то верил ты.
И где мечты тебя несли как крылья,
И где тускнели мысли и мечты.
Уже давно не хочется в герои.
Дорога закругляется, пыля.
В глухой тупик уткнувшись под горою,
Жизнь начинаешь постигать с нуля.
Что за мечты? Какой еще там сад?
Беспомощно взгляд обращен назад.

12.
Беспомощно взгляд обращен назад.
И с каждым днем себя ты судишь строже…
Вот тени прошлого выходят на парад…
Ты где-то там и лезешь вон из кожи,
Чтобы однажды выбиться на свет.
Ты из себя изображаешь что-то.
Да только толку мало или нет.
Ты птичка невысокого полета.
И все же, все же… Проявленья зуд
Тревожит душу, не дает покоя.
И голоса неясные зовут,
И чувствуешь ты что-то там такое…
Но времени неуправляем шквал,
И оползень ползет на перевал.

13.
И оползень ползет на   перевал.
Завалены ходы и переходы.
Да, разные ты времена знавал,
Расталкивая монолитов годы.
И вот уже на финишной прямой.
Но споришь ты по-прежнему с забвеньем,
И мечешься – со светом или тьмой
Меж скучной вечностью и жалящим мгновеньем,
Которое нельзя остановить.
Которое прекрасно или жутко…
Но так или иначе надо жить…
Пусть впереди полвека иль минутка…
И пусть никто не ждет, никто не звал,
Но ты готов пробиться сквозь завал.

14.
Но ты готов пробиться сквозь завал
Бездарности, безликости, рутины,
Пусть даже что-то там подрисовал
В избытке чувств для полноты картины.
Забудь про все и бодро сядь за стол,
И закуси, как делают все люди.
Сгустил ты краски или же развел,
Так именно в реальности и будет.
Иду себе. Иду. Морской прилив
Стирает след, покусывает ноги.
И думу на челе изобразив,
Гляжу я на пространство без дороги.
И чую новизны я привкус жгучий…
Жду случая и пропускаю случай.

15.
Жду случая и пропускаю случай.
Я в мире, где не приняты зевки.
Застрявшие в плену у лжи колючей,
Удары расточаем и плевки.
И хочется издохнуть от тоски.
И нет судьбы - ни худшей и ни лучшей.
Нет ничего, лишь боль сучит виски.
И море дыбится под погрузневшей тучей.
Отстреливаю мысли невпопад.
Шарахаюсь от велосипедистов.
А приступ ностальгии так неистов…
Беспомощно взгляд обращен назад.
И оползень ползет на перевал…
Но ты готов пробиться сквозь завал.


ВСЕ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ ОДНАЖДЫ
Душит горечью терпкой жажда.
Исчезаю, как тени, предания.
Все заканчивается однажды.
Остается одно ожидание.
День зарей разжегся роскошною.
Но настигнет вдруг мысль леденящая -
вместо будущего и прошлого,
наспех скроенное настоящее.
Как снежинки тают мгновения.
Поезд мчится без расписания.
Где там станция назначения,
ждет прощение или прощание?

Я ДЕНЬ ПРОЙДУ, КАК ПО СТИХА СТРОКЕ
День восходящий я боготворю,
над далью распаленную зарю,
шум города, вплетенный в тишину,
огней слегка дрожащую струну.
Я прожил ночь. А это не пустяк.
Я в день иду. Я думаю – пусть так,
хотя бы так пусть будет, налегке
я день пройду, как по стиха строке.
Шероховатой, нервной, с крутизной,
полуденный превозмогая зной,
с наградой доброй, словно за труды, -
глотком из льдинок выжатой воды.

И ВОЗВРАТИТЬ НЕЛЬЗЯ ПОСПЕШНЫЙ ХОД
Все тороплюсь. А, собственно, куда?
В душе моей какой-то беспредел…
Оставленные вижу города
и те, где побывать я не успел.
Размытые черты забытых лиц.
Обидных слов сплошной круговорот.
Я в жизнь, как в шахматы, играю блиц,
и возвратить нельзя поспешный ход.
И память раздирает сердце мне.
Видения в дорожной мрут пыли.
Как будто побывал я на войне,
с которой до сих пор не все пришли.

ВСЁ СКАЗАНО И ВНОВЬ ПОВТОРЕНО
Ты понимаешь, что давным-давно
все сказано и вновь повторено.
И будет лучше просто делать вид,
что нет души и сердце не болит.
Так что людей наивно не смеши.
Живи в себе как будто бы в глуши,
за сотни верст от глаз и лиц чужих,
где ты один, вполне нормальный псих.
Закройся словно на глухой засов,
забудь про бой и даже бой часов,
которые берут нас на испуг,
про замкнутый напоминая круг.

ВОЗМОЖНО, МЫ В ОДНО СПЛОТИМСЯ БРАТСТВО
Кладбища тишиной тревожат сонной.
Немерено здесь завершивших путь.
Теней безликих бродят легионы,
я тоже к ним примкну когда-нибудь.
Нет, мне не страшно, но немного странно,
что могут быть недальние края
и существа - из мрака и тумана,
среди которых окажусь и Я.
Возможно, мы в одно сплотимся   братство
неуспокоенных, хотя и мертвых душ.
Которым уже нечего бояться
за мыслей неприкаянную чушь…

МИНУТЫ – ЧТО РАЗМЕННАЯ МОНЕТА
Как в океан река, впадает вечер в ночь.
Перемигнулись    и померкли окна.
На смутные фантазии охоч,
я в сумрак погружаюсь беззаботно.
День провалился в бездну без следа.
Минуты – что разменная монета.
Я трачу их без смысла и стыда,
хотя однажды поплачусь за это.
И все ж куда бы ни вела тропа,
наивно верю верой ортодокса,
что время я мое не исчерпал,
и кое-что на черный день найдется.

Я ВЕРЮ, НО ВО ЧТО НЕ ЗНАЮ САМ
Я верю, но во что - не знаю сам.
И даже мучаюсь, что так живу беспечно.
Без должного почтенья к небесам
во что-то можно вляпаться, конечно.
Вдруг все же есть Всесильный наверху
или внизу – никто не знает точно.
За то, что неустойчив я к греху,
к себе он призовет меня досрочно.
Я, впрочем, никогда понять не мог,
кто   правит бал - Господь, судьба иль случай…
Вот и стою я, старый демагог,
задумчиво перед навозной кучей.

БЫВАЕТ, КРИЧИШЬ ВПУСТУЮ
Умерли старые боги.
Мы отдышались еле.
Но буквально на полдороге
новые подоспели.
По-прежнему жизнь как битва.
У каждого своя ниша.
Кто-то шепчет молитву,
но кто же ее услышит?
Ангелы ли бастуют,
некому открыть двери…
Бывает, кричишь впустую,
и все равно - веришь.

НО ИДУ ПУТЯМИ НЕ ТЕМИ
Не умею в ногу со всеми.
Снова отбился от стаи.
Как сквозь лес без тропы, сквозь время
к людям пробиться пытаюсь.
Но иду путями не теми.
И, по ходу снимая стружку,
сквозь меня пробивается время,
попадая со мной в ловушку.
Нас пытают заторы и мели,
тупики за каждой верстою…
Как друг другу мы надоели,
ах ты время мое золотое!

ВРЕМЯ, ТЫ ГОЛОВУ МНЕ НЕ МОРОЧЬ
Над городом красные клочья плывут.
Небо как будто прожорливый спрут,
поглощает и звезды, и тучи
по отдельности или кучей.
Вечерний час невесом. Словно в прах
превращается душу сжигающий страх.
Но полнятся светом, как соком,
проемы неспящих окон.
Время, ты голову мне не морочь.
Что из того, что срывается ночь,
словно с цепи собака
и глыбы качаются мрака…

В ДЕНЬ ВСТУПАЕШЬ НЕ БЕЗ АЗАРТА
Тают тени минувшей войны.
Бродят призраки той, что случится.
Обрывает предчувствие сны,
тьмой бессонной спадает на лица.
Но ты веришь в просвет и рассвет,
в день вступаешь не без азарта.
Словно выигрышный билет
ты нашел – без вчера и без завтра.
Дышишь жгучим, сегодняшним днем,
в самом пекле прекраснейшей яви.
 Перевернуто все верх дном.
Но надежда тебя не оставит.

*  *  *
Каждый день кого-нибудь убивают.
А людей вроде как не убывает.
Если даже собрался жить лет до ста,
просто знай, пуль наделано вдосталь.
И однажды, словно это привычное дело,
свинцовый плевок достает беспечное тело.
Человек уходит туда, куда ему и дорога.
Но все внешне обычно, нас по-прежнему много.
Вехи этого мира - лишь метки утрат и лишений.
Мы на всех перегонах всего-то живые мишени…
Иногда ощущаешь себя таким неумелым
человечком смешным, нарисованным мелом…
 
 *  *  *
Посредственности колются шипы.
Сам на себя шиплю я спозаранку.
В толпе, неотличимый от толпы,
все соскребаю накипи изнанку
с той штуки, что считается душой.
Не знаю, есть ли в том резон и польза.
Возможно, лучше был бы бег трусцой
иль труса ненавязчивая поза.
Взять, притвориться, что ты чем-то горд,
хотя живешь не очень и умело…
А наша жизнь – своеобразный горб.
Его несешь, и, может быть, за дело…

ДА ТОЛЬКО ДОЖДЬ – ПУГЛИВЫЙ КАК ЩЕГОЛ
Сподобился пробиться первый дождь.
Просыпались копейки шустрых капель.
И по спине вдруг пробежала дрожь,
и ты пошел - быстрей и косолапей.
Мир стал как будто беззащитно гол,
готовый без капризов застыдиться.
Да только дождь - пугливый, как щегол
или другая трепетная птица.
Он землю как по зернышку клюет.
Неровной строчкой шьет струя косая.
И иногда за ворот попадет.
И не поймешь – лаская иль кусая.

МИР ОБНАГЛЕЛ И ДО ЧЕРТЫ ДОТОПАЛ
А где-то, кстати, строится ковчег.
И многие всеведущие твари
тусуются и скопом, и по паре,
смешав в одном стакане смех и грех.
Господь, как говорят, махнул рукой
на обещанье не вершить потопа.
Мир обнаглел и до черты дотопал.
И неизвестно, что там за чертой.
Хлопочет, но без шума, некто Ной.
Уполномочен он создать по новой
первоосновы жизни бестолковой.
У Господа в запасе нет иной…

 *  *  *
На все смотри немного свысока –
на нынешний и прошлые века,
на жизнь и смерть, на слезы и на смех,
на верность, на предательство, на грех.
И прочее, чем эта жизнь полна
и в наши, и в другие времена.
И как бы ни вилял ты пред судьбой,
представь: все происходит не с тобой.
Ты соглядатай, компаньон Творца,
ты в мире – без начала и конца.
Куда случайно залетел на миг,
где и следов не сыщется твоих…

РАСКИНУЛ ЛАПЫ ПЕРЕКРЕСТОК
Ни потрясений, ни распутиц.
Дорога смазана ездой.
Очаровательных распутниц
толпа проходит чередой.
А может даже не распутниц,
а просто чьих-то верных спутниц,
что в те и эти времена
любая знает сторона.
Раскинул лапы перекресток,
бульвара драный переросток,
и смотрит, тормозя, в упор
косящим глазом светофор.

*  *  *
Я на улице Нагорной
люто падал в гололед,
с обреченностью упорной
повторяя свой полет.
Там, ревя как будто танки,
в одежонке налегке,
мы душой вжимались в санки,
скорость стиснув в кулаке.
Помню, как взметалось сердце,
жар распаханного льда…
Это мчался я из детства
без оглядки, навсегда.

ВО ЧТО ЕЩЕ ПОВЕРИТЬ МНЕ
Я безусловный оптимист…
Сомнительным не внемлю зовам.
Душа моя как чистый лист.
Я легок, весел и раскован.
Ничто мои не омрачит
надежды, помыслы и чувства.
Иду по жизни без обид,
и в этом есть свое искусство.
Я, правда, не здоров вполне…
Чуть хром, чуть слеп, чуть глух…
Во что еще поверить мне,
как ни в здоровый дух?

БОЮСЬ ВОЗВРАЩАТЬСЯ В РОДНЫЕ МЕСТА
Мерещится смутная мне пустота
и улицы старой провал…
Боюсь   возвращаться в родные места,
где я в другой жизни бывал.
Где думал, что все будет там навсегда:
Люди, дома, дворы,
где в нашем окне отражалась звезда,
не падая до поры…
И вдруг - безысходность узнанных лиц,
глаз укрощенная прыть.
Мы встретились, вздрогнули, обнялись…
Но о чем было нам говорить?

БЬЕТСЯ МУХА В СТЕКЛО
Сзади и спереди мрак,
сполохи слева и справа.
Живут в сопредельных мирах
мужество, доблесть и слава.
С крылом перебитым душа,
ищет знакомые метки,
но вечной подмены парша
разошлась, словно струпья, по клетке.
Может быть, не повезло…
Иль не хватило удачи.
Бьется муха в стекло
и не знает, как можно иначе…

И ТОГДА ВСЕ, КОНЕЧНО, ПОЛУЧИТСЯ
Мысль меня будоражит бодрящая,
не могу я радости скрыть:
настоящее – не настоящее?
Значит, можно еще повторить?
Подготовиться как-то получше,
уберечься от порчи и сглаза…
И тогда все, конечно, получится,
со второго, пусть себе, раза.
Это здорово, мудро устроено!
Над обыденностью паря,
повторяю себе, успокоенный, –
ничего не случается зря…

СВЯТОТАТСТВУЮ ИСПОДТИШКА
Снова искус сомнений пустых
надо мной словно воронов стая…
Святая земля без святых?
Иль она уже не святая?
Святотатствую исподтишка,
вроде и не нарочно порочен,
жидкой правдой шального стишка
очарован и обморочен.
И, пожалуй, неисправим,
с вечной истиной кое-как сверясь,
разгоняю неверия дым,
но впадаю в новую ересь…

ПОЧЕМУ ПРОМЧАЛСЯ МИМО?
Мутной памяти распил
пробивается незримо.
Что я делал, где я был?
Почему промчался мимо?
Уберегся, не отдал
я себя в разборку эту.
Не попал я ни в скандал,
ни в историю, ни в лету.
Ни под пулю, ни под нож…
Не упал на амбразуру…
А ведь было невтерпеж…
И все можно было сдуру…

НА МАРШЕ В ОДНОЙ КОЛОННЕ
Когда-то я был пионером,
попасть в коммунизм намеривался,
но позже стал изувером,
в том смысле, что «изуверился».
Ни в светлое, ни в разноцветное
будущее не верю,
ни в прошлое безответное,
что, смотрит с прищуром зверя.
Палачи, жертвы, герои -
на марше в одной колонне…
И кажется мне порою,
что нас они скоро догонят…

НАША ЗЕМЛЯ
Здесь бездны синь над головой
и всех созвездий свет.
Не видно здесь передовой,
но тыла тоже нет.
Здесь струнный трепет тишины
взрывает злая месть.
И каждый миг душа войны
поживу ищет здесь.
Она пережила века
и вечно голодна.
И не насытится пока
на всех она одна.

ТОЛЬКО АДРЕС Я ВЗЯТЬ ПОЗАБЫЛ

Узы прежних пристрастий ослабли,
но никак не миную межу.
Наступаю на старые грабли,
да и новые не обхожу.
Дразнит с прошлым и будущим встреча:
палит солнце, грозится гроза…
Можно было бы поостеречься,
но не знаю, как всё мне связать.
Раскачал настоящего мостик
и стою, весь утративши пыл…
Кто-то, точно, позвал меня в гости,
только адрес я взять позабыл.

ВСЁ ЯСНО ВРОДЕ
Ну вот – звонок. Еще не третий,
но чую, близко…
А впрочем, мы на белом свете
все в зоне риска.
Сливаются как будто брызги
концы – начала.
И сколько б ни было той жизни,
всегда нам мало.
Какое может быть сомнение…
Все ясно вроде…
Но вдруг я стану исключением
в живой природе…

ЧТО НЫНЕ ЖИЗНЬ? НЕМНОГО НОВЫХ ПРАВИЛ
Поймешь однажды: в мире все иначе,
чем думалось тебе еще вчера.
И ничего совсем уже не значит,
что жизнь твоя не больше, чем игра,
которой ты себя так долго тешил,
оправдывал, приподнимал, дурил…
Теперь в душе, как от пожара, - плеши,
бесплодные, сухие пустыри.
Но ты себя напряг и переплавил,
признав смущенно: да, давно пора…
Что ж ныне жизнь?  Немного новых правил,
и   все равно – какая-то игра…

ТРУДНО РАЗУМНО ПОНЯТЬ ВСЕ И ВЗВЕСИТЬ
С опаской приглядываюсь к себе.
Что там таится в поношенном теле,
в которое, как бы согласно судьбе,
однажды на вырост меня одели?
Мысли, бывает, томят до зари.
Трудно разумно понять все и взвесить.
Что там на самом деле внутри?
Не пробралась ли коварная нечисть?
Но без причины все время спеша,
хочется мне сказать себе сразу:
больше всего я боюсь, чтоб душа
не подхватила какую заразу…

НОВЫЙ НА НАШУ ЗЕМЛЮ НАСТУПАЕТ ХОЗЯИН
 Еще ничего не стряслось. Но уже трудно остановиться.
Скоро станет неловко лишнее слова сказать.
Воротим нос друг от друга, в воротник прячем лица,
и, зачастую даже, отводим стыдливо глаза.
Всякое ведь бывает, вдруг - из звездных окраин,
или глубин, пусть даже совсем не небесных,
новый на нашу землю наступает хозяин
и дает понять, что с нами ему не интересно.
Он до поры до времени жил в каком-то подполье.
Приглядывался, примеривался не без терпения.
А теперь вылез наружу и закричал: доколе!
Теперь я уже, а не вы - венец творения…

КОГДА Я ОДНАЖДЫ ПИСАЛ СТИХИ
Вдруг возник таракан, как второй смысл, - между строк.
Зацепился за вовремя разбежавшееся многоточие.
Я неловко подумал, может быть, в таком виде мне явился пророк?
Иль проявился порок? Или это пародия на мое (так называемое) словотворчество?   
Увидев меня, он сначала замер, оцепенел, словно ослеп.
Потом шарахнулся, замелькал, рванул по пробелам
и ловко юркнул под какой-то глагол (прошедшего времени), похожий на склеп…
Но я не обиделся, я лишь слегка удивился его манерам.
Я бы так не решился: безрассудно, внезапно, без видимой цели выйти на свет!
Рискуя попасть под дрожащий, испуганно-беспощадный палец какого-то идиота,
у которого, скорее всего, ни мысли другой, ни иного желания нет,
как не мешкая, с брезгливой гримасой, тебя раздавить в два счета…    

НО ВОЗРАЗИЛ УПРЯМЫЙ ЗМЕЙ
Господь сказал ему: не смей,
Адама с Евой ты не трогай!
Но возразил упрямый змей
бесстрашно Богу:
чем ждать, как крошек со стола,
твое святое слово,
сначала пусть добра и зла
поймут основы…
Рожденный ползать, он вовек
таким и будет…
Но вывел первородный грех
Адама с Евой - в люди…   

ЛИШЬ РОБОСТИ УЙМЕШЬ СЛЕПУЮ ДРОЖЬ
У каждого есть своей лесоповал.
В который попадаешь как в провал.
Как в пропасть, как в трясину, как в тупик,
где слово может превратиться в крик,
в кривляние, в гримасу, в выдох, в смех.
Иль выглядеть пушистым словно мех,
покладистым, таящим горечь, яд,
способным ввергнуть в настоящий ад…
В который, впрочем, ты без слов войдешь,
лишь робости уймешь слепую дрожь
и, ощущая под ногами твердь,
решишь, что лучше – тлеть или гореть…

ТОЛЬКО Б СИЛ И ДЕРЗОСТИ ХВАТИЛО
Жизни и одной бывает слишком много…
У времени оспаривая власть,
ждать не стоит милости от Бога -
чтоб уйти без шума, не спросясь.
С этого себя сживаешь   света
вдруг, нелепо - в многоточий мрак.
Пусть никто чужой души заметы
не поймет, как просветленья знак.
Только б сил и дерзости хватило
оборвать бессмысленную нить.
От того, что сделалось постыло, -
отступиться…  И переступить…

ПРИРОДА НА ТЕБЕ НАПРЯГАЛАСЬ НЕ ОЧЕНЬ
Избавляюсь от притязаний, как от тяжких оков.
Шепчу невнятно себе: в жизни случается всякое.
Пусть это даже утешение для дураков,
но в принципе - для всех звучит одинаково.
И не надо так уж серьезно воспринимать,
что природа на тебе напрягалась не очень.
Махни рукой и облегченно выдохни – твою мать…
А потом наймись куда-нибудь чернорабочим. 
И пусть все твои побуждения вновь переврут,
зато сможешь сказать, что никогда не жил готовом.
Между прочим, труд настоящий – он и есть черный труд:
с металлом, душой, телом, деревом, камнем, словом…

НЕТ НИКАКОЙ У ЖИЗНИ ЛИНИИ
Вместились в автобиографию
лишь обязательные данные,
а вот на старой фотографии –
лицо из юности туманной…
Чуток фотографы потрафили,
но я, конечно,  разумею,
что ни судьбы, ни биографии
и в самом деле не имею…
Жгут   горьковатые, полынные
картинок смутных элементы…
Нет никакой у жизни линии,
есть в лучшем случае - фрагменты.

ВСЕ РАВНО ВЕДЬ УЙДЕШЬ…
Вот, уйдешь – и провалишься в марево дыр,
что капканом сплошным настороженно тянется,
а тобой неопознанный, этот призрачный мир
без тебя, как мерцающий сумрак, останется.
Соткан он из видений, ненайденных слов,
из того, чего ты не успел, недоделал.
Из добра, ненароком вскормившего зло,
из беды, пред которой склонился несмело.
Впрочем, что говорить… В утешенье пустом -
словно с собственной тенью играешь ты в прятки.
Все равно ведь уйдешь, а что будет потом,
можешь только нелепые строить догадки…

НУЖЕН МНЕ ХОТЬ КАКОЙ-НИБУДЬ ПОЕЗД
Все мне кажется – снова я еду.
Утолен остывающим чаем,
на колесах во вторник и в среду,
а в четверг - на перроне скучаю.
Жилы рельс мельтешат в беспорядке,
на распластанных шпалах покоясь.
Я один здесь, я жду пересадки,
нужен мне хоть какой-нибудь поезд.
Мы помчимся на фоне заката
и мощей обгоревшего лета.
Образ родины  в сердце закатан…
Образ есть… Только родины нету…

КАК ПАРША, НА ДУШЕ ЗВЕЗД ХОЛОДНАЯ СЫПЬ
Из нетленных глубинных и призрачных сфер,
как по кругу, клубок расплетая веков,
в наш запутанный мир, входишь ты, Агасфер,
человек или тень, потерявшие кров.
Чашу яда испить, чтобы грех искупить,
нет, тебе не дано, надо ждать и терпеть.
Как парша, на душе звезд холодная сыпь.
В вечность ты заточен, как в безмерную клеть.
Что Спаситель?  Он там. Он из недр бытия
к нам придет и простит мимолетный твой грех.
А пока, Агасфер, мальчик ты для битья.
Вечный Жид, что в ответе всегда и за всех…

ДУША НЕ ЗНАЕТ ИЗНОСА
Природа лихие сюжеты сплела,
умело и самоотверженно:
души без спроса вселила в тела:
пускай как хотят, так и держатся.
Тело, бывает, живет на износ.
Душа же не знает износа.
Ну как ты, спросишь. Что за вопрос,
ответит, взглянувши косо.
Вот только моя часто плачет навзрыд
над каждой нелепой догадкой.
И сонное тело с утра теребит
тупой ежедневной зарядкой.

УЛИЦА, УЛИЦА…
Фары машин трясут словно сжатыми кулаками.
Уже не светло, но еще и - не очень темно.
Я бросаюсь в толпу, как в воду бросают камень.
Разойдутся круги, и вот - снова идешь на дно.
Среди славных людей я словно без палочки ноль.
Что я есть, что меня нет – никто здесь и не заметит.
Ни моя слабость, ни моя одурь, ни моя боль
никого не колышут на всем этом неоновом свете.
Улица, улица… Западня моя и заслон.
Вечно живая, чужая, в румянах огней молодая…
Я впадаю в тебя как в летаргический сон.
И из тебя – как в осадок, вдруг выпадаю…

МИР ДЕРЖИТСЯ НА ЧЕСТНОМ СЛОВЕ
Запутавшись в юбилейных и прочих датах,
без всякого на то высочайшего позволения,
я вспоминаю о достославных пятидесятых,
и себя - в статусе будущего поколения,
которому предстояло работать так, как можешь,
а получать по потребности, сколько надо.
И сомневаться в этом было себе дороже,
и верить в это было некоторой усладой.
С тех пор утекло немало воды и крови.
Совки типа меня прозрели в какой-то мере…
Но мир по-прежнему держится на честном слове,
хотя честному слову никто больше не верит…
                ЧТО? ПОБЕДИТЕЛЕЙ НЕ СУДЯТ!
Из бездны времени бездонной,
как писк сегодняшних прелюдий,
несется ропот побежденных:
как, победителей не судят!
Живут без сбоев и помарок,
ничто не гнет их и не держит…
Одним - в зубах несут подарок,
жизнь у других - зубовный скрежет…
Но мельтешат судьбы качели…
Хотите или не хотите,
во все проемы, дыры, щели
ретируется…  победитель…
Его завистники достали
плевком, дубинкой и рукою.
В канаве иль на пьедестале -
от побежденных нет покоя.
И я, в сомненьях закаленный,
признавший, поборовши робость,
что сам-то тоже – побежденный,
и буду таковым до гроба,
и я, в душе лелея пламень,
хранимый мной для доли лучшей,
за пазухой припрятал камень…
Зачем? А так, на всякий случай….

ПУСТЬ ДУШУ МНЕ ПРОНЗИТ ТВОЙ ВЕЩИЙ ГОЛОС
Приснитесь мне, пророческие строки!
И вы приснитесь, мудрые пророки.
А ты, Господь, мне в облаке явись,
бездонным гласом расколовши высь.
Пусть душу мне пронзит твой вещий голос,
 что я не прав, и не дозреет колос…
И что к чему, никто не даст ответ,
и больше нет пощады и прощенья,
и никакой надежды на спасенье,
и в мире будущем удела тоже нет….
Там - тают облака  в пределах мнимых,
где ни врагов не будет, ни любимых….

ЖИВЕЕ НАС ЛЮБАЯ БУДЕТ МУХА
Что будущая жизнь, когда бесплотна ты
и я бесплотен? Только силой духа
вообразить мы сможем красоты
иль безобразия реальные черты.
Живее нас любая будет муха,
коль залетит в таинственный чертог
и нашей жизни подведет итог.
И кое-что еще дойдет до слуха…
Нет. Нет… Уж лучше, помолившись страстно,
вернусь я в мир жестокий и прекрасный,
где я, пусть и недолго, но живой,
с немного поврежденной головой…

НЕКСТАТИ НАРОДИЛИСЬ МЫ КАК РАЗ
Двадцатый век сгорел в горячке вех.
А двадцать первый - тлеет исподволь.
Перепадет ему, возможно, сверх
всех революций, потрясений, воль.
И, может быть, он до священных врат
не доведет вещей унылый ход,
и памятных забудет прелесть   дат,
и на парад людей не созовет.
Некстати народились мы как раз!
Хотя, конечно, было невтерпеж…
Наш миллиардный массовый тираж
колонной стройной поведут под нож…


ОГЛАВЛЕНИЕ
Я думаю смутно и кротко
Я закупорен в бутылке
Кого спросить, куда мы прем
Винсент Ван Гог, «Звездная ночь»
Так и осталась Масада в веках
Как бабочки порхают рои душ
По молодости
Хотя и вообще жить вредно
Боюсь я миг тот пропустить
Ликует слово…
За покупками
Я и город
А просто так себе иди
Там хорошо, где нету нас
Тобой я, время, околдован
У моря
И ты исчезнешь вдалеке
Солнце, ветер…
Настроение
Накануне
Весь мир живет в цейтноте
По жизни я мотаю срок
Задворки
Море в апреле
Хандра
И лишние мгновения не в счет
Конечно, в жизни всякое бывает
Я чувствую, как горько без ума
Случается, проще простого
Если я кого-нибудь забуду
Просто протри глаза
Знакомый пропускаю поворот
Экскурсия
Попробуй, не думай, забудь
Хотелось убежать в другую жизнь
Я всё помню…
И нечего серьезный делать вид
Силуэт издали
Всё чаще думается о расплате
Новоселье
И на этом пути завершающем
Ты всё мне взглядом расскажи
Услышишь вдруг ты голос нежный
Вопросы
Ныряльщик
Автопортрет Ван Гога
Под вечер
Предутренний сон
Видение
Безоблачность
Это лучше, чем ничего
Фантазии
Себя не спрашиваю строго
Искус ереси
Трамвай в Тель-Авиве
Без вести пропавший, Кафка (По мотивам)
Не ведаю, куда я еду
Буду лаять на луну
Ночная мысль
Гойя, Капричос
Себя найду и не скажу ни слова
Ночь прошла
Все смешалось в вязкое крошево
Лунный блеск прилипает к ресницам
Осень во мне
То, за что вы боролись…
Живем мы на Земле Святой
Конечно, глупо клянчить дожди
Инстинкт
Вновь пройден болевой порог
Мы все живем в чаду тревог
Еще вчера рассветы и закаты
Припомнилось
Я стал сентиментален и слезлив
Дружественный огонь
Просыпаясь
Черта
Не просто день и ночь…
Воспоминаний алчный вдохновитель
Просто в городе
…Война еще не на пределе
На воде разбежались круги
Так всё прошло…
Картинки смутные рисуя
Быть похожим на непохожих…
Нет, не так уж всё смутно и плохо
Говорят, что время лечит
Вредно мудрствовать лукаво
По городу проходишь, как по жизни
Пока сердце бьется азартно и горячо
Есть жизнь такая. Но бывает круче
Былое – как пятно на карте
Вечное возвращение
На всякий случай
В памяти мелькнут, визжа
А впрочем
На виду
Не без намека
Старой книги страница
У компьютера
Гудит в многоголосья гаме
Вечер скомкан как старый лоскут
Предсказание
Люди спят и звезды спят
Юбилейное
Всё забывается, теряется. Меркнет
Как тих мой голос
Гоню сомнений тусклые мгновения
Мозаика
Отделилась от улицы тишина
Душа закрыта. Словно ставень мгла…
Всё привычно и обыкновенно
Не обольщаясь
Такой вот человек
За то…
С учетом статистической погрешности
Вспоминаются люди, которых давно уже нет
Позабыв с самим собой раздоры
Вот улочка - убежище мое
Пригород
Случайная встреча
К вечеру
В душе обрывки выцветших картинок
Что ж, я не испытал смятенья высоты
Пока ночи не видно дна
Застрял я снова на витке
Неадекватность
Сомнения
На свежем воздухе
Наивные мысли
У каждого есть собственная веха
Надоело лелеять тело
Скоростной лифт
Мыслей беспорядочная свора
Слово одежки скинет
Соприкосновение
Как страшно пережить
На рынке
И чьи-то проступали сроки
Самый доблестный приз
Не встреча
Конечно, это тяжкий труд
О чем еще писать, как не о грусти
Ночной этюд
В смуту мыслей ввергает старость
…А может быть, по-прежнему Шехина
Время мое
Часто тянет к неведомым, смутным началам
Всё тяжелее засыпать
Зарево Судного дня…
Отзовись, Директор школы…
Жизнь точно на весах
Авария
Всё ещё впереди
Устаешь и от войн, и от их ожидания
Не стоит ни язвить, ни жалить
Пред собой притворяясь сильным
Так судьба безрассудно резвится
Перед сном
Право, не знаю, логика есть ли
Тревога под утро
Всё повторяется
Житье-быть
И кладбище состарилось уже
Я в зауми серебряного века
Ночь снова все на свете исковеркала
Процесс
Сегодня
Эпиграмма на себя
Душа как на ветру дрожит
Несносна первая любовь
Вдруг ниспадают сны
Встану около шести
Жизнь - не любовь и не вражда
Часы стоят или спешат
Без…
Проклевываются юбилеи
У окна
Вместе
Иногда бывает грустно
Бесполезные совета
Вечерняя прогулка
Вместо послесловия
Издалека…
Все смешнее слово мечта
И завтра будет день, и послезавтра
Представляю…
Сдулись как шарики…
Будущее, фрагменты
Что-то вроде верлибра
Всё, всё здесь преходяще
Вариант человека
Утро философа
Эдвард Мунк, «Крик»
Вспять
Мое тело все чаще
С чувством прерывистой лени я
Как обычно
2025
Возраст
Знакомое жалит чувство
Зима играет с нами в поддавки
Кощунствую безмолвно, про себя
Гнездится тоска от виска до виска
Вчерашний день вновь гонится за мной
Слова бездушные когда-то
Из ничего превращаемся в нечто
Однажды дома, под настроение
Душные мысли как гири висят
Мир серой пургой заснежен
Отчуждение в конце дня
Мысли залетные, не мимолетные
Боюсь открытого окна
Словно поле, прорастившее колосья
И вот опять десятое число…
Что от бездарной млеть тоски
Ненаучная фантастика
Пишу стихи корявые
Вдруг вздрагиваем – так и по тревоге.
Жизнь - это сон…
Я там, где гроз извилистые пляски
Мало ли чего…
Опоздал в пираты и солдаты
Без искуса и названия
Прилив
В зарослях мыслей…
По ухабам слезливой мечтательности
На обратном том пути
 Бессонница – это не только без сна

СТИХИ РАЗНЫХ ЛЕТ

Два лебедя, как два вопроса
Вновь дня одноактная пьеса
Вникаем в мир серьезно и усердно
Лес хрупок, ломок, словно хворост
Мне всегда тоскливо на вокзалах
Гудят дожди весна
Короче дни…
Где-то плыли, что-то пили
Единой строчкой через толщу лет
Последний шаг…
Над городом нет звезд…
На Баррикадной улице
На улицах шумных нам тесно
Ветер лижет залив…
Абстракция
Зима, декабрь
Мне нравится песня
Перекресток
Улетают птицы в пустоту
Куцые мысли ни о чем
Да, это лето
В снах всё наоборот
Смерть пророка
Из книги Бытия
Был прозорлив праотец Авраам
Предощущение
 И всё ж она была, благая весть
Случается всё некстати
Элегия
Число смертей равно числу рождений
Всё еще я украдкой на что-то надеюсь
Последний шаг и пройден тот отрезок
Заблудился в трех соснах
Там в глубине голубизны
Дыры бывают разные
Или – или
Ты живешь, рядовой, непритязательный служащий
Воспоминания дачника
Смена имиджа, попытка
Лелею в себе ощущенье покоя
А всё же всё же
Каким-то я стал говорливым
Как будто россыпи дроби   ?
Ночное
А времени как такового нет
Не знающий ни жизни, ни людей
Всё как всегда
Пусть страшно жить и доживать
В Тель-Авиве зима
И каждый раз как будто бы – последний
Повторяемость ночи дня
Красивости – на кончике пер
Вновь по таинству Торы томление
Стена плача
Какой смысл?
Впереди
Я еще ничего не сказал
Мясорубка
Сектор Газа
Молчу…
Пусть я в разных вопросах невежда
Спрашивая себя
Без знаков препинания
Пересекаются прямые
Мы идем по городу ночному
Мы уходим от моря, от мола
В черные затягивает дыры
Там, потом…
Нелепо сжигаю в неверии
Сквозь сон, сквозь страх
Вдруг, про все забыв сомненья
Прервать бы повторений паутину
В городе по-прежнему чужом
Когда идти осталось с метр…
Переменный ток
Понимают меня, понимают
В поисках себя
Этой осенью поздней
Удалые пошли времена
От многой мудрости – много печали
С утра и ветер, и дождит
И в рассуждении незрелом
От книжных оторвусь страниц
Собака лает за стеной
Снова мы в двух шагах от войны
Вспоминаю родине все реже
Зима у нас, как не зима
Попытка адаптации
Я в серебряный век опоздал
Сегодня я снова топтал ржавый берег
На стыке дня и ночи
Сентиментальное
Словесные упражнения…
Я как обычно опоздал на поезд
У нас водятся волки
Самоидентификация
Вдруг являешься ты
Потерянное стихотворение
Смотровая площадка
Я снова, как в пустыне…
Этого никогда не будет
И неизвестно, что за поворотом (венок сонетов)
Всё заканчивается однажды
Я день пройду…
И возвратить нельзя…
Всё сказано
Возможно…
Минуты – что разменная монета
Я верю…
Бывает кричишь впустую
Но иду путями не теми
Время, ты голову мне не морочь
В день вступаешь не без азарта
Каждый день кого-нибудь убивают
Посредственности колются шипы
Да только дождь
Мир обнаглел
На всё смотри немного свысока
Раскинул лапы перекресток
Я на улице Нагорной
Во что еще поверить мне
Боюсь возвращаться в родные места
Бьется муха в стекло
И тогда всё, конечно, получится
Святотатствую исподтишка
Почему промчался мимо?
На марше в одной колонне
Наша земля
Только адрес я взять позабыл
Всё ясно вроде
Что ныне жизнь…
Трудно разумно понять всё и взвесить
Новый на нашу землю наступает хозяин
Когда однажды я писал стихи
Но возразил упрямый Змей
Лишь робости уймешь слепую дрожь
Только б сил и дерзости хватило
Природа на тебе напрягалась не очень
Нет никакой у жизни линии
Всё равно ведь уйдешь
Нужен мне…
Как парша…
Душа не знает износа
Улица, улица…
Мир держится на честном слове
Что, победителей не судят?
Пусть душу мне пронзит…
Живее нас любая будет муха
Некстати народились мы как раз