Откровение

Двадцать лет меня ломали,
Словно ржавую деталь.
Вместо плоти — слой эмали,
А под ней глухая сталь.

Двадцать лет чужие руки
Собирали наугад,
Выправляли перегибы,
Превращая душу в ад.
Шрамы прятали под пудрой,
Кровь смывали со стола,
Называя это мудростью,
Что от гибели спасла.
Я привык ходить по краю,
Где ни выдоха, ни сна,
Принимая боль за норму,
Выпивая жизнь до дна.

А потом четыре года —
Не пилюля, не наркоз.
Тихий свет у входа в воду,
Самый искренний вопрос.
Раз в неделю, без поблажек,
Без спасительных сетей,
Мы спускались с голых стяже
В лабиринты пропастей.

Четыре года. Кабинет.
Взгляд напротив — тих и прям.
Он не нёс мне правды в свете,
Не делил всё пополам.
Там никто не гладил шрамы,
Не давал простых ответов.
Просто были мы упрямо
В темноте лицом к рассвету.
Он держал пространство крепко,
Чтобы я не утонул,
Когда память рвалась слепо
Из-под выцветших акул.

Это было откровенье
Без единого листа.
Очищающее жженье,
Где сгорала пустота.
Год за годом, шаг за шагом,
Содрав корку ледяную,
Я учился быть не магом,
А собой. Живым. Рискуя.
Как хирург пинцет стерильный,
Память брали на просвет.
Этот метод был тактильный:
Есть внутри я или нет?

Двадцать лет — сплошная осыпь,
Битый щебень, пыль и гарь.
Я себя пытался бросить,
Как просроченный товар.
А теперь стою на тверди,
Ощущаю свой объем.
Я прошел сквозь фильтр смерти
И остался при своем.

Двадцать лет меня пытали,
Приучая ко вранью.
Но четыре — просто ждали,
Пока я себя найду.
Возвращаю по крупицам
То, что пряталось во мгле.
Можно заново родиться
На остывшей той золе.